Заметим, кроме того, что грекам свойственно было руководиться такою же идеализацией и при изображении замечательных лиц, пусть и современников, занявших почетное место в области гражданской, военной или художественной жизни. Всё, что становилось памятником истории, всё это идеализировалось. Художник времени Эсхила не мог бы представить Фемистокла иначе, как освобожденным и очищенным от наносных недостатков минуты или возраста. Сам греческий [ «пропущено»] преображается, как только заходит речь о лицах исторического веса. Нельзя было сказать: Перикл ходит по площади, [ «пропущено»], а надо было выразиться несколько торжественно и стилизованно, в созвучии с достоинством человека, который нес своею жизнью мандат народного призвания. Перикл не ходит, а шествует по площади – не говорит с обыкновенною вульгаризированною шершавостью, а вещает в звуках, производящих впечатление то громоподобное, то льющегося из лэнита [ «пропущено»] благовонного. Такими именно и должны были играть античные актеры, представляя героев древнего мира. Когда однажды один актер заговорил на просцениуме своим нормальным голосом, так сказать, по-домашнему, чуткая народная толпа оказалась шокированной. Раздался протестующий голос: «Астианаис – это ты, но где же. Геракл?» Гераклу же не подобает просто ходить, говорить, есть: он ступает, вещает и вкушает, как существо иного, чем наш, идеального круга. На этом высоком принципе держалась вся театральная эстетика древнего мира, с его ипокритами, с его масками, с его нательником и нагрудником, с его котурнами, с его рупорами, со всею тою бутафориею, которая должна была укрыть от глаз реальный облик героя.
Некоторый отклик этого явления мы видим и у позднейших европейских народов. Ещё недавно нельзя было сказать: «государыня прошла в комнаты», надо было выразиться иначе: «государыня проследовала в апартаменты». Конечно, здесь условный, пустой, придворный этикетный стиль, раздражающий наш слух и оскорбляющий наш вкус. Но это только искаженный отклик явления, которое у греков было естественным и отвечало психологическим основам сознания, какому-то замечательному, чуть ли не космическому закону, заложенному в структуре времени. Время обладает силою пластических трансформаций, настоящей идеализации вещей. Чуть вещь удалилась назад, вошла в область минувшего, как тотчас же она перерождается. Вдруг она облекается в иные пластические и даже величественные черты. Всё прошедшее кажется нам милым, мягким и светло симпатичным. И чем дальше от текущей минуты, тем этот процесс пластификации ощущается явственнее. Отцы и деды наши – это уже молельный пантеон, и каждая фигура в этом пантеоне являет собою всю беспыльную и беспримесную красоту, какую может создать только время. Время творит наши величайшие пластические ценности. Что такое Авраам, Исаак и Яков, как не изваяния времен, которые уже не забудутся никогда. Вот почему, когда дело идет об изображении лиц, например, мифологического периода, т. е. отделенных от нас временем уже не обозримым по долготе, грубейшею ошибкою явилось бы применение к ним каких-либо натуралистических методов или приемов.
Но вернемся к Рембрандту. Творя античные фигуры, художник этот отнюдь не руководствовался общепринятыми традициями, объясняемыми вышеприведенными соображениями. Рембрандт писал Диан, Данай, Андромед, похищаемую Зевсом Европу, Юпитера и Меркурия в гостях у Филемона и Бавкиды, всевозможных Флор, Беллону и Соранисбу. Но все эти фигуры в его трактовке, при совершенстве красок в отдельных случаях, при надуманной замысловатости рисунков, всё же лишены обаяния классичности и античности. Здесь с особенною рельефностью сказались две важнейшие стороны творческого духа у Рембрандта. Мы уже видели, что художник не воспринял в своё искусство пластического элемента, в котором так безмерно превзошел его даже соседний Ван-Дейк. Но именно пластичность и требовалась в изображении фигур, претерпевших воздействие бесконечного времени. Не забудем, что само время пластично. Другая сторона в творчестве Рембрандта, как мы тоже знаем, это его – иудаистичность и иудаизирование всего вокруг. Но что может быть полярно противоположнее эллинского и иудейского духа? Один из них ипокритен во всех своих проявлениях, а другой правдиво реален на своей сионской высоте. Уже из этих двух теоретических предпосылок явствует, что такой художник, как Рембрандт, не должен был бы и браться за античные темы. Тем не менее, следуя вкусам и требования современников, он пытался работать и в этом направлении, дав несколько созданий, к обозрению которых мы и перейдем.
