В XIII главе Судей («Книги Судей Израилевых». – Прим. ред?) мы имеем чудесный рассказ о рождении Самсона. Все детали этого короткого эпического повествования полны благоуханной прелести. Среди иудеев колена Дана был благочестивый человек по имени Маной, жена которого была неплодна. Удивительная вещь выступает уже в первых строках, вибрирующих предчувствием долженствующего совершиться чуда. Всегда появление великого существа предваряется благовещаниями, будет ли идти речь о Христе, о Будде, о Самсоне. Народная фантазия, в которой таятся семена всех будущих наук, всё величественное относит к зачатию чудесному или непорочному. Вот где теократичность дана в самой структуре народного духа. Ирреальное порождает реальное, если только это реальное несет в мир великую реформу. К неплодной жене Маноя явился ангел возвестить ей о том, что она должна родить сына, (мы могли бы прибавить, забегая воображением в даль последующих веков, древнего Эммануила): «Берегись, не пей вина и сикера, – говорит жене Маноя ангел, – не ешь ничего нечистого, ты зачнешь и родишь сына, и бритва не коснется головы его, потому что от самого чрева младенец сей будет Назорей божий, и он начнет спасать Израиль от руки филистимлян». Опять целый ряд деталей. Будущий герой должен быть отрешен в самом чреве матери от хмеля Диониса. Как это замечательно, что еврейский дух хотел бы даже самую растительность, рождение нового пластического явления, отрешить от всякой влаги. Ни капли вина. Ни черточки чувственной экзальтации не должно пройти в организм матери, ибо рождается божий Назорей, рождается свято и святым от непорочной святости. Герой будет булавою битья с упорным врагом, но самая булава в его руках должна казаться, как меч Георгия, пучком из солнечных лучей. Жена Маноя не должна вкушать ничего нечистого – опять и опять прелестная подробность. От жирного и пряного питания в тело человека попадают вредные ферменты чувственности, а жена Маноя должна быть абсолютно чиста и кошерна в высшем смысле слова. Идея кошера никогда не покидает иудейского сознания. Даже акты зачатия должны быть святы, должны отвлекаться от минутной самозабвенное™. Дети должны выходить на свет божий из кошерного, чистого, вымытого сосуда. И, наконец, последняя деталь, играющая особенную роль в легенде о Самсоне. Развевающиеся волосы, как лучи солнечного сияния, не должны быть тронуты бритвою или ножницами. Ничем не должен пресекаться космо-божественный, пылающий нимб, опочивший на голове героя. Самсон часть от великого космоса, не подлежащего никаким сокращениям, никаким ампутациям. Услыхав ангельское благословение, благочестивый Маной взял козленка и хлеб, чтобы принести их жертвою на камне. Когда на камне разгорелось пламя, ангел поднялся к небу в огне. «Видя это, Маной и жена его пали лицом на землю». Таков в точной передаче библейский рассказ.
Если обратимся к картине Рембрандта, находящейся в Дрезденской галерее, от 1641 года, «Жертвоприношение Маноя», то мы увидим благочестивую чету, чинно стоящую на коленях, в христианско-габимном стиле. В библии же прямо сказано: «пали лицом на землю». Все переводчики библейского текста сохранили в точности указание на эту особенность еврейской ритуальной экспрессии. В переводе сказано: [ «пропущено»]. Так же выражается и Вульгата', proni cecider unt in terram. Переводы Лютера и Моисея Мендельсона таковы же. Новейшие новогреческие переводы сохранили верность древнему александрийскому тексту. Но у Рембрандта мы этой верности библии в данном случае не находим. Сам Маной чудесен. Склонение его головы, выражение лица, с собранными на лбу мягкими морщинками, прекрасны в самом еврейском смысле этого слова. Даже седая борода Маноя участвует в общей семитической экспрессии. А жест рук, со сложенными пальцами, производит молитвенно-трогательное впечатление. Можно упрекнуть художника только в том, что он дал Маною антииудейскую позу коленопреклонения. Что же касается жены Маноя, то габимность этой фигуры достигает апогея. Она стоит на коленях, как любая фламандская католичка в соборе, с условно-ритуальным сложением рук, в длинном одеянии, напоминающем облачения в духе нидерландских примитивов. Одну деталь в композиции Рембрандт выдвинул как бы на первый план. У него Маной отворачивается от жертвенника, движимый благочестивым страхом смерти за лицезрение божества. Слева от зрителя на картине представлен догорающий жертвенник, и слабо освещенный ангел возносится видением над ним. Рембрандт почему-то не соблазнился на этот раз световою проблемою в благодарном сюжете.
2 сентября 1924 года
<p>Библейская флора</p>
