Хороший русский казак или столичный Ванька беседуют со своими лошадьми, проводят ласковой рукой по их мордам, треплют дружески по шее, делятся впечатлениями дня. Такое явление у евреев просто немыслимо. Нельзя и представить себе ученого раввина с мопсом на коленях. Новоарийская привязанность к домашним животным не исключает большой высоты интеллекта и чувства. Мы знаем, как оплакивал Байрон свою собаку, как торжественно похоронил её и завещал похоронить себя рядом с нею. Памятник собаке Байрона, с его стихами – одна из достопримечательностей Англии. При всей своей одаренности, новоариец не отрывается от окружающей его природы. Он плачет её слезами и веселится её ликованием. Старый еврей же вырван из элементарной природы и с детских своих лет, от меламеда до сшибота, врастает в какое-то сверхбытие. В природе он камень, высокий, великий, суровый и порою даже бесчувственный. Такими именно библейскими камнями рисуются нам и первые патриархи. Авраам это камень, брошенный Ягве, как аэролит, с месопотамских круч на ханаанские долины. Исаак – это камень, из которого сам Авраам хотел сделать жертвенный алтарь. Яков – это самый большой еврейский камень, это целая скала, в недрах которой скристаллизовались все двенадцать колен единственного в истории народа. Повсюду камни и камни, ничего иного, кроме строительных камней, краеугольных и фронтонных, вплоть до попытки Христа обратить и Симона в камень новой веры, новой церкви. Камнями иудейскими европейские народы перебрасываются до сих пор, и в основе каждой большой секты, каждого нового учения, если они претендуют на универсальность, всегда лежит какой-нибудь еврейский камушек.
Но вернемся к Рембрандту. Ещё два офорта на тему об Аврааме 1645 года и 1656 года. На одном из них Авраам беседует с Исааком, который придерживает древесный сноп. Хотя некоторые исследователи и считают этот офорт сомнительным в смысле его принадлежности Рембрандту, тем не менее мы можем рассматривать его, как произведение его иглы – так он характерен для его искусства по технике и по замыслу. Офорт экспрессивен в высокой степени и заключает в себе даже черту трогательности. Но если Авраам иудееподобен, то никак нельзя сказать этого об Исааке. Перед нами послушно-благородный мальчик, готовый без разговора исполнить поручение отца. Он слушает внимательно и старательно, впивая в себя каждое слово. Но при всей экспрессивности здесь всё же нет никакой монументальности. Библейский рассказ, несмотря на всю его краткость, производит потрясающее впечатление. Читатель чувствует и слышит несущиеся откуда-то голоса вечности, и каждое движение получает всемирно-историческое значение. Здесь же, на прелестной графической картине, изображен мудрый наставник с милым учеником, и без каталога нельзя было бы догадаться, что речь идет о готовящемся жертвоприношении Авраама.
Наконец, ещё один офорт из той же патриархальной легенды. Авраам угощает ангелов. Но какие это ангелы? Ангелы бородатые, с лысинами, с хорошо намеченными усами и крыльями, мало гармонирующими с их реалистическими обликами, взятыми из уличной современности. Сам Авраам скорее похож на опереточного старика или на балаганного деда. Это сатирическая сценка дурного тона, а отнюдь не иллюстрация к Библии. Вот в какие комические ошибки может впасть даже такой художник, как Рембрандт, изображая в натуралистически-жанровых тонах людей и события, освященные пластическим гением Хроноса.
В 1636 году Рембрандт представил в красках лежащего в постели Исаака, благословляющего Исава. С точки зрения живописной картина эта на дереве блещет эффектами светотени. Старец прекрасен сам по себе. Голова его углубилась в подушку, написанную с величайшей реалистической живостью, с ложбинкою в середине и вздутыми складками по бокам. Картина свежа и хороша. Библейская её тема угадывается сразу же. Но мощного духа библейского тут всё-таки нет. Представлен в высшей степени правдиво умирающий старый еврей, и только склонившаяся перед ним фигура охотника в сказочной одежде переносит воображение зрителя к патетической сцене прощания Исаака с враждующими сыновьями. Косматый Исав представлен каким-то рыцарем, пришедшим с охоты, с колчаном стрел за спиною, что окончательно не подходит к библейскому образу основателя Эдома. Жанровых деталей в картине очень много, но они только увеличивают несоответствие изображенного с библейским монументом.
