Ещё имеется одна картина, из собрания графа Дерби, 1650 года, на ту же тему. Если только что рассмотренная картина грешит отсутствием драматизма в фигуре Якова, то здесь отчаяние патриарха представлено в заурядно драматической и патетической экспрессии. Старец упал на землю беспомощно, с широко и кричаще раскинутыми руками провинциального трагика, причём его приближенные, огромная семья Якова, в сантиментальных позах, жестикулируя, склоняются над ним. Тут же участвуют две собаки, из которых одна комнатная, стриженная, а другая охотничья, типа легавых. Первая собачка лает, а вторая всматривается и внюхивается в принесенную одежду. Такова картина в целом. Все позы театральны и напоминают будущие нравоучительные картины конца XVIII века.
Чтобы исчерпать имеющийся у Рембрандта материал на эту тему, остается ещё указать на небольшой офорт 1633 года, изображающий отчаяние Якова по поводу гибели сына. На офорте всего только четыре человека, но все они изображены мастерски, и по экспрессии, это, может быть, одна из лучших вещей, исполненных иглою Рембрандта, хотя в Альбертине эстамп хранится в альбоме гравюр, исполненных в духе Рембрандта, а не лично ему принадлежащих. Если не предъявлять к этому произведению иглы требований библейской иллюстрации, а взглянуть на него, как на бытовую картинку, то можно отметить живую индивидуальность каждого лица и жестикуляцию, на этот раз нисколько не преувеличенную. Следовало бы только указать на неудачное расположение пальцев на руках престарелой женщины.
Как мы уже говорили выше, эпопея Иосифа знаменует новый период в ветхозаветной истории, следующий за легендами патриархального цикла. Можно с уверенностью сказать, что Рембрандт интуитивно чувствовал совершавшийся в судьбах еврейского народа поворот к новым путям. Но представить этот переворот сколько-нибудь выпукло, в монументальных образах, художник всё-таки не сумел. И сами патриархи, Авраам, Исаак и Яков, и этот зеленый камушек – Иосиф, дитя новых исторических течений, все они представлены, в общем, довольно бледно, иногда сказочно, преимущественно же в стиле реалистического жанра.
Среди библейских текстов мы имеем замечательную книгу, по своему позднему происхождению относящуюся или к временам Маккавеев, или к последним векам до Р. Х. По-видимому, она переведена с греческого и вплетена в состав канонического Кодекса с целями исключительно нравоучительными, не признаваемая в то же время священною. По словам Афанасия Великого, книга эта особенно полезна для тех, кто хотел бы «огласиться славою благочестия». Но с точки зрения синагогальной доктрины, это произведение позднейшей александрийской литературы слишком романтично-сказочно, с одной стороны, и миниатюрно-трогательно в своём замысле, с другой, чтобы не казаться мозаическим цветным камушком наряду с монументальными глыбами окружающих сказаний. Как только в библейский рассказ попадает иноземный мотив, влияние с берегов Средиземного моря, с Месопотамских долин или от знойного Нила, тотчас же происходит глубокая метаморфоза. Монумент вдруг рассыпается – пусть даже и на драгоценные камни. Вот почему можно даже сказать, что, следя за филиацией общественных форм, идей и бытов, вся европейская история представляется ничем иным, как рассыпанным на камни первоначальным иудейским монументом. В другой книге я развил эту мысль более подробно. Теперь отмечу только коротко и в намеке, что на европейской почве мы имеем дело с рассыпаной храминой иудейского духа, когда говорим о дифференцированных её частях, и с чистейшей иудаизацией форм мышления, культа и быта, как только отдельные рассыпанные части начинают слагаться в синтетически цельные величины. В упомянутой книге я проследил такой путь, между прочим, в пределах эллинского мира, начиная с простейших форм
