Для дальнейшего анализа христианских тем остановимся, в летучем обзоре, на ряде офортов, классифицируемых нами по определенному принципу. Сначала возьмем офорт 1636 года, представляющий поясное изображение Мадонны Dolorota, в совершенно итальянском типе и духе. Там, где Рембрандт хотел бы быть ипокритным и торжественно помпезным, он оказывается особенно малоубедительным. В лучшем случае получается холодная церковная иллюстрация или же перепев. Мадонна с крупными чертами лица римской матроны, с демонстративным жестом правой руки – это, конечно, не богоматерь. Теперь отметим офорт, в котором библейская тема «Благовещения» является только стафажем для большого ландшафта, выписанного в духе Эльсгеймера. Тема взята условно, странно и экстравагантно. Рассеянная туча ангелочков в воздухе, носящихся круговоротно около символического голубя, могла бы дать прекрасный декоративный плафон. Искренности в этих летучих графических пятнах не видно никакой. Их рисовала холодная и равнодушная рука. Спустившийся несколько ниже ангел благовещения искусственен и театрален до чрезвычайной степени. Он лишен даже той элементарной красивости, воздушности и музыкальности, которые свойственны обычным изображениям этого рода. Происходящий на земле дикий беспорядок озарен небесным видением и дает картину разложившегося света, лишенного прямолинейно устремленности и действующего на глаз влажными, ползущими и мерцающими пятнами. Люди, овцы, лошади, быки несутся в смятении. Один старый пастух бросил посох, упал в изумлении на колени. Но повторяем – это только стафаж. Вообще же это ночной пейзаж с искусственным освещением. Это поэтический горный ландшафт, предвосхищающий германскую романтику XIX века, в духе Морица Швинда. Но всё вместе поет, и если смотреть на эту графику издали, не вглядываясь и не вдумываясь в детали, то общее впечатление окажется не лишенным чуткой, молитвенной музыкальности. Вдруг разорвать покровы глубокой ночи и явить глазу, в мгновенном озарении, клочок неба и земли – это, конечно, вполне достойно мастера светотени, взявшего и развившего до бесконечности эльсгейморовские эфекты.
Остановимся ещё на одном исключительно замечательном офорте, может быть, величайшем графическом шедевре Рембрандта. Мы говорим про «Поклонении пастухов» 1652 года. Это нечто невообразимо прекрасное. В сарае, на соломе, мать слегка приоткрывает лицо, на которое упал свет фонаря. Младенец лежит рядом, а чудесный Иосиф, с тонким одухотворенным лицом, читает книгу. Всё просто, правдиво и бедно в своей безыскуственной идиллии, от которой душа зрителя начинает неудержимо трепетать и вздыхать в каком-то самозабвении. Ни одной черточки тут нет от церковной условности или формальной ипокритности. Рембрандт здесь в своём чистом элементе, не замутненном и не испорченном ничем. Игра светотени достигает своих последних триумфов. Взят свет фонаря в глухой темноте, и свет этот говорит, указывает, проповедует, как никакой человеческий язык. Нечто подобное встречаем мы у Кореджио, но там эффекты света примешены к мотивам итальянской патетичности, без-бытным и отвлеченно прекрасным. К этому офорту, по теме, примыкает небольшой офорт с изображением звезды, за которою следуют маги в Вифлеем. Нельзя понять, как мог художник, иллюстрируя новозаветное предание, представить большую металлическую звезду, несомую на палке, как это делается при инсценировке путеводного светила в народных и детских представлениях. Тут такая инсценировка просто смешна, потому что в изображаемом предании звезда сияла на небе, а не в руках людей.
