Большая часть еврейской интеллигенции воспитана на русской литературе, Пока я говорил все это, Мокер страшно нервничал.
Он делал мне знаки. Затем с нежнейшей улыбкой выговорил по-русски:
- Заткнись, мудак, ты все испортишь, чучело гороховое, антисемит проклятый!..
Но меня поддержал Баскин:
- Я согласен. Еврейскую газету покупать не будут.
В этом есть что-то местечковое. И вообще, я не люблю, когда мне ставят условия.
- Интересно, - возмутился Мокер, - с каких это пор? А в московских газетах тебе не ставили условий?
- Потому-то я и уехал, - возразил Баскин.
Дроздов безмолвствовал. Он пил кофе и ел бутерброды.
Мокер сказал:
- Одну минутку, Ларри.
И затем, обращаясь к нам, с едва заметным бешенством:
- Вы просто идиоты! Человек готов нам помочь.
Он хочет, чтобы газета была еврейской. Вам жалко?
Укажем сбоку микроскопическими буквами: "Еврейская газета на русском языке", и все. Будем раз в год давать материалы по еврейской истории. Отмечать большие праздники... Что же тут плохого? В конце концов, большинство из нас действительно евреи... А главное, иначе денег не получим...
- Лично мне все равно, - отозвался Дроздов.
Баскин махнул рукой.
Мокер сказал:
- Извини, Ларри! Мои друзья уже рвутся в бой.
Обсуждают конкретные творческие проблемы. Нам кажется, еврейская газета должна быть яркой, талантливой, увлекательной...
- Повело, - говорю, - кота на блядки!
- Что? - заинтересовался Ларри.
- Непереводимая игра слов, - быстро пояснил Мокер...
- Значит, - сказал Ларри Швейцер, - в общих чертах мы договорились...
В ДЖУНГЛЯХ КАПИТАЛА
На следующее утро мы получили деньги. Для начала - шесть с половиной тысяч. Тогда нам казалось, что это гигантская сумма. А впрочем, так оно и было.
Мы открыли счет в банке. Зарегистрировали нашу корпорацию. Отправились в Манхеттен снимать помещение.
В тот же день мы заняли две комнаты на углу Бродвея и Четырнадцатой. Строго напротив публичного дома "Веселые устрицы".
Неподалеку в сквере шла бойкая торговля марихуаной.
И все-таки мы были счастливы. Ведь это была наша редакция.
По такому случаю мы организовали вечеринку.
Выпивали, сидя на полу, порожние бутылки ставили в угол. Они появились в нашей редакции задолго до электрической лампы, телефона, календаря и наборной машины.
Допивали в полной темноте. Мокер разливал вино на слух...
Теперь я понимаю - это были лучшие дни моей жизни. Мы покупали оборудование на распродажах.
Заказывали монтажные верстаки и компьютеры с русской программой. Вели переговоры с будущими авторами.
С кадрами проблем не ожидалось. Неустроенных интеллектуалов было вполне достаточно. Из одних докторов наук можно было сколотить приличную футбольную команду. Десятки журналистов предлагали нам свои услуги.
О нас заговорили. Причем не только с любовью.
В русской колонии циркулировали тревожные слухи.
Например, о том, что деньги мы получили в КГБ.
Я рассказал об этом Мокеру. Виля страшно обрадовался:
- Это прекрасно, что нас считают агентами КГБ.
Пусть думают, что за нами стоит могущественная организация. Это повысит наш кредит.
Однако мы все же предприняли небольшое расследование. Выяснилось, что легенды о нас распространяет "Слово и дело". Боголюбов в разговоре с посетителями делал таинственные намеки. Появилась, мол, в Нью-Йорке группа авантюристов. Намерена вроде бы издавать коммунистический еженедельник. Довлатова недавно видели около советского посольства. И так далее.
А слухи распространяются быстро.
Все это меня удивило. О конкуренции я просто не думал. Разумеется, мы знали, что в Америке существует конкуренция. Но это касалось производства автомобилей, ботинок, сигар. Мы же хотели выпускать демократическую независимую газету. То есть участвовать в культурной жизни. Просвещать наших многострадальных соотечественников. Пропагандировать серьезное искусство. Бороться за чистоту русского языка.
И, как неизменно добавлял Эрик Баскин, рассказывать миру правду о тоталитаризме.
И вдруг такое отношение.
Позже мы убедимся, что Америка - не рай. И это будет нашим главным открытием. Мы убедимся, что свобода равно благосклонна к дурному и хорошему.
Под ее лучами одинаково быстро расцветают гладиолусы и марихуана. Все это мы узнаем позже.
А тогда я был наивным младенцем. Я следовал принципу обратной логики. То, что плохо у нас, должно быть замечательно в Америке. Там - цензура и портвейн, здесь - свобода и коньяк.
Америка была для нас идеей рая. Поскольку рай - это, в сущности, то, чего мы лишены.
В Союзе меня не печатали. Значит, тут я превращусь в Арта Бухвальда.
Мы говорили, уезжая:
"Я выбрал свободу! "
При этом наши глаза взволнованно блестели. Ибо свободу мы понимали как абсолютное и неоспоримое благо. Как нечто обратное тоталитарной зоне.
Подобное чувство характерно для зэков, которые глядят на мир сквозь тюремную решетку. А также для инвалидов, которых санитары нехотя подвозят к больничному окну.
Свобода представлялась нам раем. Головокружительным попурри из доброкачественного мяса, запрещенной литературы, пластинок Колтрейна и сексуальной революции, И вдруг, повторяю, такое странное отношение...
