Мокер продолжал энергично действовать. Звонил в различные организации. Начиная с Толстовского фонда и кончая Лигой защиты евреев. Мокеру назначали ежедневно по шесть деловых свиданий.
Все это обнадеживало нашего лидера. Видно, он был слегка дезориентирован американской любезностью.
Куда ни позвонишь, везде отвечают:
- Заходите, например, шестого мая в одиннадцать тридцать...
В Союзе было по-другому. Там все знакомо, ясно и понятно. Если тебе открыто не хамят, значит дело будет решено в положительном смысле. И даже когда хамят, еще не все потеряно. Поскольку некоторые чиновники хамят автоматически, рефлекторно. Такое хамство одинаково близко соловьиному пению и рычанию льва.
Здесь все иначе. Беседуют вежливо, улыбаются, наливают кофе. Любезно тебя выслушивают. Затем печально говорят:
- Сожалеем, но мы лишены удовольствия воспользоваться данными предложениями. Наша фирма чересчур скромна для осуществления вашего талантливого, блестящего проекта. Если что-то изменится, мы вам позвоним.
Иногда после этого даже записывают номер телефона...
Однако лидер не сдавался. Стояло влажное и душное нью-йоркское лето. В мягком асфальте поблескивали колечки от содовых банок. Они напоминали драгоценные перстни.
Небоскребы в Манхеттене были окутаны клубами горячего пара. Бесчисленные кондиционеры орошали прохожих теплым дождем. Режущие звуки тормозов и грохот джаза сливались в одну чудовищную какофонию.
Мокер ходил по улице в костюме-тройке, дарованном ему синагогой. В руках он держал бесформенный советский портфель эпохи Коминтерна. Там хранилась удобная складная вешалка. В метро наш лидер, достав ее из портфеля, быстро раздевался.
Пиджак и жилет терпеливо держал он на вытянутой руке. Галстук с изображением американского флага делал Мокера похожим на удавленника. Ослабить узел было невозможно. Завязать его Виля мог только перед зеркалом.
Покидая сабвей, Мокер вновь одевался. На переговоры шел в костюме. И, получив отказ, снова раздевался в метро...
Дроздов между тем нашел себе временную работу.
Устроился на базу перетаскивать свиные туши и рыбу.
Закончилось все это довольно грустным инцидентом.
Дроздов украл килограмма четыре мороженого трескового филе. Сунул ледяной брикет под рубашку.
Час ехал таким образом в сабвее. Филе начало таять.
У Дроздова подозрительно закапало из брюк. Кроме того, от него запахло рыбой. Настолько, что два индуса, ворча, пересели. И к тому же наутро Дроздов заболел воспалением легких...
Баскин держался уверенно и спокойно. К нему, человеку знаменитому, проявляли интерес американские журналисты. Интервью с ним появились в нескольких крупных газетах. Его жена Диана поступила на курсы медсестер...
А я тем временем нашел себе литературного переводчика.
Вернее, переводчицу. Звали ее Линн Фарбер.
Родители Линн еще до войны бежали через Польшу из Шклова. Дочка родилась уже в Америке. По-русски говорила довольно хорошо, но с заметным акцентом.
Познакомил нас Иосиф Бродский. Вернее, рекомендовал ей заняться моими сочинениями. Линн позвонила, и я выслал ей тяжелую бандероль. Затем она надолго исчезла. Месяца через два позвонила снова и говорит:
- Скоро будет готов черновой вариант. Я пришлю вам копию.
- Зачем? - спрашиваю. - Я же не читаю по-английски.
- Вас не интересует перевод? Вы сможете показать его знакомым.
(Как будто мои знакомые - Хемингуэй и Фолкнер. )
- Пошлите, - говорю, - лучше в какой-нибудь журнал...
Откровенно говоря, я не питал иллюзий. Вряд ли перевод окажется хорошим. Ведь герои моих рассказов - зэки, фарцовщики, спившаяся богема. Все они разговаривают на диком жаргоне. Большую часть всего этого даже моя жена не понимает. Так что же говорить о юной американке?
Как, например, можно перевести такие выражения: "Игруля с Пердиловки... " Или "Бздиловатой конь породы... " Или, допустим: "Все люди как люди, а ты - как хрен на блюде... "
И так далее.
Я сказал переводчице:
- Мы должны обсудить некоторые финансовые проблемы.
Платить я сейчас не могу.
- Я знаю - Бродский говорил мне.
- Если хотите, будем соавторами. В случае успеха гонорар делим пополам.
Предложение было нахальное. Какие уж там гонорары!
Если даже Бродский вынужден заниматься преподавательской работой. Линн согласилась. Кстати, это был единственный трезвый финансовый шаг, который я предпринял в Америке...
Мокер звонил нам каждый вечер. Голос его звучал все менее уверенно. Мы уже теряли надежду. Да и стоило ли надеяться? Работать по специальности в Америке! Писать и говорить, что думаешь, - на русском языке! Да еще и получать небольшую зарплату!
Уж слишком фантастической казалась нам такая перспектива.
Выздоровевший Дроздов поступил на шоферские курсы. Чтобы в дальнейшем арендовать такси. Жена Вили Мокера работала сиделкой. Моя жена продолжала служить в конторе у Боголюбова. Диане Баскиной удалось получить небольшую стипендию.
Однажды мы пили чай у Баскина на кухне. Вдруг зазвонил телефон. Эрик снял трубку, Из уличного шума выплыл торжествующий голос Мокера:
- Я раздобыл деньги! Звоню из автомата...
- Сенсация, - язвительно произнес Баскин, - Виля Мокер раздобыл десять центов.
