Древнерусские письменные памятники часто упоминают корчаги (кърчага, къръчага, корчага)[771] и почти всегда в качестве сосуда для вина: «а вино свое держи, купив корчагу» («Вопрошания Кирика», XII в.).
Древнейшие упоминания корчаги относятся к XI в. (ряд переводных памятников)[772]. В княжеских погребах в корчагах хранили значительные запасы вина: «… и ту дворъ Святославль раздели на четыре части… и в погреб?хъ было 500 берковьсковъ меду, а вина 80 корчаг»[773]. Даже в монастыри возили вино в корчагах: в житии Феодосия Печерского (XI в.) рассказано о том, как ключница князя Всеволода Ярославича послала монахам вино: «Привезоша три возы полны суще корчаг с вином».
В корчагах-амфорах, очевидно, транспортировалось на Русь из Византии виноградное вино. Князь Святослав в числе различных благ, сходящихся к Преславе на Дунае, упоминает и о вине: «… от Гр?къ паволокы, золото, вино…».
В Радзивилловской (Кенигсбергской) летописи, оригинал рисунков которой восходит к XIII в., имеется очень ценное изображение корчаг, приведенное по поводу известного эпического рассказа об осаде Белгорода печенегами в 997 г. Легендарный сюжет об обмане осаждающих, позволил художнику изобразить различные типы сосудов.
Когда печенежские парламентеры увидели, что в Белгороде колодцы наполнены киселем и медвяной сытой, они попросили налить им этой чудесной пищи для того, чтобы убедить своих князей: «Людье же нальяша кърчагу ц?жа и сыты от кладязя и вдаша печенегом…»[774]
На рисунке изображен костер, на котором варятся кисель и сыта; около костра стоят два печенега в остроконечных шапках и держат в руках корчаги. Корчаги, изображенные в летописи, очень близки к южнорусским корчагам XI–XIII вв. и совершенно непохожи на громоздкие северорусские корчаги XV–XIX вв. Помимо двух ручек и узкого горла, мы можем заметить на рисунке маленький поддон и даже поперечные рубцы на тулове корчаги.
Принимая во внимание северное происхождение (Новгород или Смоленск) Радзивилловской летописи, мы должны отметить отсутствие корчаг-амфор киевского типа во всех предполагаемых пунктах в эпоху написания летописи, т. е. в XV в. Да и в южных городах корчаги-амфоры исчезли в послемонгольское время.
Таким образом, надпись на амфоровидном сосуде, удостоверяющая его древнее название — «корчага», увеличивает количество аргументов в пользу гипотезы Шахматова-Арциховского о копировании художником-миниатюристом XV в. более ранних образцов, восходящих к XIII в. В XV в. корчагой называли уже иной тип сосуда, чем тот, который с удивительной точностью воспроизведен художником там, где требовалось изобразить корчагу. Изобразив амфоровидный сосуд, художник выдал себя: он, очевидно, копировал миниатюру XIII в.
Производным от «корчаги» является термин «корчажец», опять-таки восходящий к XI в. В отличие от корчаги-амфоры, вмещающей 15–20 л, «корчажец вина» выступает в качестве меры вина на одного человека, которую ставят на стол каждому сидящему.
В киевском керамическом ассортименте XI–XII вв. мы можем указать тип сосуда, который, по всей вероятности, соответствует корчажцу. Это — небольшие глиняные сосуды с узким горлом, вытянутые вверх и имеющие по два декоративных ушка. Они устойчивы и хорошо стоят на столе. Внешне они напоминают амфоры-корчаги и являются мелкой разливной посудой. В городах Киевской Руси их очень много.
Для истории ремесла киевская корчага важна в том отношении, что удостоверяет местную киевскую выработку амфор-корчаг и наличие хороших гончарных горнов уже в XI в.
При метрологическом изучении корчаг необходимо будет обратить внимание и на корчажцы — не окажутся ли они кратными долями корчаги-амфоры? Кроме того, нужно выяснить отношение к римскому амфореусу.
Черепок корчаги с надписью XI в. позволил нам прочно связать этот термин с определенным типом древнерусской керамики — амфоровидными сосудами для вина и меда.
Не удивительно, что корчаги с вином, составлявшие необходимую часть пиров, воспетых в былинах, надписывались гончарами.
Благожелательная надпись, в которой мастер восхваляет вечнополный сосуд, обращена к будущему владельцу корчаги. Для нас это пожелание изобилия, написанное в эпоху Ярослава или его сыновей, является интересным штрихом быта Киевской Руси.
Вершиной русского ювелирного мастерства было производство перегородчатых эмалей. Изделия эмальеров Киевской Руси до сих пор продолжают восхищать всех, кому приходится иметь с ними дело, так же как тысячелетие назад они восхищали своих европейских современников. Изучение истории русской эмали было начато в середине XIX в. И.Е. Забелиным, когда из древностей XI–XIII вв. была известна только незначительная часть доступного теперь материала.
Естественно, что в центре внимания Забелина был массовый материал XVI–XVII вв., а не единичные находки вроде старорязанского клада 1822 г.[775]