В 1928 г. появилась работа Л.В. Кафки под интересным названием «Искусство обработки металла»[529], которая, казалось бы, должна была восполнить существующий пробел. Но, к сожалению, автор этого небольшого очерка ограничился общеизвестными фактами, обойдя в своей работе вопросы техники ремесла.
Последней по времени работой по ювелирному делу X–XIII вв. является книга А.С. Гущина[530]. Автор детально останавливается на разборе различных теорий о постоянном «ученичестве России» и энергично возражает против них.
Подбор материала Гущина далеко не полон. В книжку не включены интереснейшие клады: Святоозерский, Тверской, Молотовский, Сахновский, клады Михайловского монастыря в Киеве[531] и ряд неопубликованных кладов[532]. Попытка географической систематизации памятников художественного ремесла не может быть признана удачной, так как автор исходил только из материалов своей книги.
Ярким примером неточности ареалов, указываемых Гущиным, может служить характеристика серебряных колтов, которые он считает характерными для Владимиро-Суздальской Руси. Между тем, при нанесении на карту (см. ниже в разделе «Тиснение») как распространения самих колтов, так и мастерских по их изготовлению, выяснилось, что колты распространены в пределах Киевского и Черниговского княжеств. Единственная находка вне этих земель сделана в Рязани, относительно которой есть литературное указание о том, что сюда бежали черниговские сродники рязанских бояр и были застигнуты здесь татарским нашествием[533].
Вторым примером неточной географической систематизации является объединение в одну южную группу двух совершенно различных областей — с одной стороны, Киевской, а с другой — Волыни и Галича[534].
Все свое внимание А.С. Гущин сосредоточил на анализе орнамента на ювелирных изделиях и пренебрег техникой. Но и в области искусствоведческого изучения орнамента он ограничился только одним из его вариантов — тератологическим стилем, близким к орнаментике рукописей. Нужно сказать, что к этой теме А.С. Гущин подходил с определенной предвзятой точкой зрения, сформулированной им за десять лет до этого в особой статье[535]. Предвзятость заключается в том, что автору желательно доказать, что тератологический орнамент на серебряных изделиях возникает значительно раньше, чем в рукописях. Для этой цели он сдвигает все даты вещей из кладов далеко вглубь. Возражая Кондакову, считавшему тератологический орнамент на ювелирных изделиях XII–XIII вв. лишь подготовкой к рукописной тератологии XIV в., Гущин пишет: «Я же имею
В нашем распоряжении нет других данных для определения последствий похода 1169 г. для киевского ремесла, кроме являющихся предметом спора ювелирных изделий, но, судя по литературной жизни и архитектурному строительству эпохи Святослава Всеволодича и Рюрика Ростиславича, Киев сохранял свое значение крупнейшего и культурнейшего русского города на протяжении всей второй половины XII в.
Ввиду важности вопроса о датах, остановлюсь на принципах датировки, примененных А.С. Гущиным. Один из основных принципов — социологический. Автор исходит из предпосылки, что «дружинник раннего периода стремился иметь по возможности все свои сокровища… всегда при себе…»[537]. На этом основании массивность и материальную ценность предмета Гущин принимает за обязательный признак древности и приближает дату его к IX–X вв. Укажу в качестве примера на гривну с перегородчатой эмалью из Каменнобродского клада, которую он относит к
Важнейшим аргументом является: во-первых, «близость к варварским украшениям», во-вторых, «учет всего сказанного о характере развития киевского художественного ремесла и о периоде его наибольшего расцвета»[538]. Другими словами, основанием для такой датировки опять оказывается разграбление Киева Андреем Боголюбским. Такой дедуктивный метод датировки не может быть принят. В выбранном мною примере есть некоторые датирующие признаки:
1. Дата зарытия клада определяется шестиугольными гривнами киевского типа, появляющимися не ранее середины XII в.