Всю вторую половину дня император работал почти один, то есть без канцлера и других сановников, не привлекая в кабинет ни их самих, ни людей из их служб: только он сам, да личный писарь, да Пеля-злобырек… ну, и курьеры, понятное дело, все эти посланцы, скороходы, вестовые… Цапнул сгоряча свиточек – ничего не понять: жена зовет его к себе поужинать на западную границу! С ума все посходили! Чего она там делает, на границе той??? Нет, опомнился, пригляделся – дурь-то с него и сошла: дворцового курьера от государыни принял за очередного посланца с рубежей… Пора, пора передохнуть, горяченького испить…
– Мурги, я государыне ответил что-нибудь?
Писарь мягко подскочил и согнулся в почтительном – ничуть не угодливом – поклоне:
– Ваше Величество изволили обнадежить Её Величество, что постараетесь разгрести все неотложные дела и разделить с нею ужин.
– А сколько еще до ужина? Успею горяченького винца попить, а то в горле пересохло?
– Её Величество изволили прислать вестового ко мне, дабы не отвлекать лишний раз драгоценное внимание Вашего Величества, с тем, чтобы предупредить: любой миг, избранный Вашим Величеством в течение сегодняшнего вечера – станет благоприятным и единственным для начала ужина.
– Вон как. Стало быть, успею. Распорядись там… Только чтобы никто не входил, сам принеси, расставь, налей… Пеле принеси мышака или крысу.
– Слушаюсь, Ваше Величество!
Писарь Мауруги Сул, невзрачный человечек средних лет, из худородных дворян, пробился умом и усердием из самых низов околодворцовых человеческих болот. Сколько ни приглядывался к нему император, как ни проверял – по всему выходило, что много лет уже служит ему преданный до самых пяток и порядочный человек! Чудеса, да и только. Иногда императору блазнилось даже, что это боги приставили к нему своего соглядатая, ибо не может живой человек состоять из одних достоинств… Хотя зачем это богам – и так все видят и ведают. Однако, исправная служба и отсутствие видимых пороков – еще не повод, чтобы прогонять слугу, или наказывать за это. Пусть служит и вкушает заслуженное. Получает он приличное содержание, деньгами и прочим – император нарочно этим интересовался; ни Бенги, ни Когги, ни принц, ни государыня – влияния на него не имеют, зато сам он из тех придворных, чьей дружбой, чьим расположением дорожат.
– Мурги…
– Я Ваше Величество! – Писарь поспешно освободил руки от кувшина и чашки, вытянулся в струнку.
– У тебя друзья есть?
Императору на несколько малых мгновений стало смешно: не часто удается подловить и загнать писаря Мурги в затруднительное положение. Но Мауруги Сул не долго колебался с ответом:
– В детстве были, Ваше Величество, как у всех…
– А сейчас что?
– А сейчас – служба и семья. Вот мои друзья, и я не ищу иных.
– Гордо сказано. – Эти слова император произнес как можно более бесцветным голосом, но писарь хорошо разбирался во всех оттенках чувств своего повелителя. Он брякнулся на колени, в знак того, что понял неудовольствие государя, однако возразил достаточно твердо:
– Государь! Если это и гордость, то – видят боги! – не за меня, ничтожнейшего среди достойных, а за друзей.
– Угу. То есть, семьей и службой гордишься?
– Да, Ваше Величество. Не смею этого скрывать от Вашего Величества.
– Горулин ты сын, хитрец! А сам, небось, в уме поправку-то сделал: службу и семью местами поменял, а?
– Никак нет, Ваше Величество, служба на первом месте.
На этом император и прервал с приближенным разговор по душам. Конечно, врет, семья ему важнее и государственной службы, и самого государя, но это делу не помеха. Такому – доверять можно… В четко очерченных границах, с оглядкой, конечно же, но – можно. И сие очень и очень полезно для государева ремесла.
– Представляешь, Мурги… Раньше для меня так было: что есть вино, что нет его, а нынче как вечер – так жду не дождусь первого кубка. Что на это скажешь?
– Думаю, что Вашему Величеству сие не во вред.
– А почему ты считаешь, что не во вред? Вдруг я прогорклым пьяницей стал, незаметно для себя?
Писарь Мурги осторожно осклабился и приготовился возражать, ибо здесь с Его Величеством соглашаться ни в коем случае не следовало.
– Если бы Ваше Величество дозволили мне слово молвить, не обинуясь ничем, кроме желания принести правду моему повелителю…
– Молви, правду я уважаю, а приятную мне – так и люблю. А за ложь… За ложь наказываю, и чем она слаще, тем горше обходится лгущему. Молви, Мурги.
Царедворец обязан уметь многое из того, что простому смертному и не приснится никогда, например поклониться в ноги так, чтобы совместить глубокое почтение и несогласие, либо упрямство. А Мурги мог бы поучить подобному и самых ловких дворцовых шаркунов, поэтому он поклонился упрямо и принялся молвить, скромно и уверенно:
