— Тот, кто опоздает, вернется без жертвы или упустит ее, будет казнен, — зловеще прокаркал Моргот, бросив при этом на Реми многозначительный взгляд, на губах его заиграла жестокая, злорадная усмешка. Реми быстро опустил глаза и склонил голову в знак покорности, длинные волосы скрыли его побледневшее от волнения лицо.
Он долго не поднимал головы, чувствуя на себе прожигающий, подозрительный взгляд нарга, а потом двинулся вслед за остальными ронгонками в глубь дремучей чащи. Его путь лежал к уступам Черных утесов и следовало поторопиться, чтобы успеть до полуночи вернуться обратно. Но сначала он немного покружил по лесу, кидаясь то в одну, то в другую сторону, чтобы запутать возможных соглядатаев, а когда убедился, что никого из черного племени поблизости нет, поспешил в нужном направлении.
Он шел без отдыха несколько часов, потом обдирая руки, ежеминутно рискуя сорваться в пропасть, на острые как пики камни, карабкался по отвесной скале к маленькой темной точке у самой ее вершины. Там, в такой узкой расщелине, что едва можно было протиснуться, пряталась небольшая пещера, в глубине которой бил из стены родник, стекая в каменную чашу в центре грота. Сверху, через отверстие, пробивавшее потолок пещеры насквозь, лился поток солнечного света, уже изрядно потускневшего, когда Реми достиг наконец цели своего трудного путешествия. Здесь он опустился на колени и припал к роднику, восполняя силы и утоляя жажду, затем сел и какое время задумавшись смотрел как играют на дне чаши серые каменные песчинки, крутясь и подскакивая. После чего вырвал из белой, мерцающей пряди один волос и провел ладонью правой руки по острому каменному выступу, как ножом рассекая свою плоть, пока не потек из ранки тонкий ручеек крови.
Он собрал эту кровь в ладонь словно в чашу, окунул в нее волос и крепко сжал. А когда разжал руку, волос вобрав в себя кровь, засветился, будто в нем разгорелось яркое, чистое пламя. Тогда Реми опустил его в родниковую купель, и вода в ней вскипела, забурлила и поток, переливавшийся через край каменной чаши, унес приношение дальше вглубь пещеры. (
На лес опустились нежные весенние сумерки, отчасти скрасив неприглядную и страшную картину бойни, что развернулась на мирной до того поляне, трава которой теперь стала черной от пролитой на нее жертвенной крови. Тринадцать черных фигур поочередно преклоняли колени перед скаргом Моррисом, принося клятву верности. Не хватало еще одного, чтобы восполнить число тех, кто сегодня должен был пройти обряд обращения в ворона.
— Думаешь, он вернется? — спросил Моргот скарга, чьи руки были за последний час тринадцать раз обагрены кровью, которую исторгли в последнем своем судорожном биении сердца, извлеченные из обездвиженных тел.
— Вернется? Ты сомневаешься в этом, нарг? — прокаркал Моррис со злобной усмешкой на лице, густо забрызганном кровью. — Конечно, он вернется. Он знает, что ему не скрыться, куда бы он не пошел, где бы не схоронился. Даже если он зароется глубоко под землю, мы найдем его. Высоко в горах — мы найдем его, среди большой воды — мы найдем его. Он наш, Моргот, и он знает об этом. Поэтому, да. Я уверен — он вернется, до полуночи еще есть время.
— Хорошо, — мрачно пробормотал недовольный Моргот, — Но, если опоздает, я пущу по его следу наших новых вронгов. Они с ним разберутся, так как он того заслуживает. Я видел его взгляд перед тем, как все они отправились на охоту. И скажу тебе откровенно, Верховный, он не понравился мне. Очень не понравился. Помяни мое слово, этот гаденыш что-то задумал. Меня ни на миг не обманули его показное смирение и лицемерная покорность.
Нарг еще много, что имел добавить, чтобы излить свое раздражение и неудовольствие тем, что ненавистного выродка допустили до обряда. И хотя его ждал крепкий поводок и надежная клетка, Моргот больше доверял своей интуиции, которая терзала его недобрым предчувствием, чем благодушию и уверенности скарга в том, что месяцы, проведенные в невыносимых условиях рабства, сломили волю гнусного ублюдка и его силу удастся обуздать. Он слишком хорошо помнил дерзкий, непокорный взгляд, в котором полыхало грозное, темное пламя, обжигая страхом. Взгляд, который даже он, самый могучий ворон крепости, конечно, после Морриса, мог вынести с трудом, изнемогая от желания отвести глаза и отступить, признав свое поражение. Но приходилось молчать и скрипеть от ярости зубами, видя, как утекает время в ожидании изгоя. И вместо того, чтобы начать пировать над телами жертв, они вынуждены томиться от жажды и голода, словно тот, кого они ждут, такой важный гость, что без него Верховный не смеет дать сигнал к началу празднества. Моргот стоял, чувствуя, как постепенно нетерпение и бешенство овладевают им.