Для его исполнения принесли четыре крепкие веревки с железными крючьями на концах, перекинули через толстую дубовую ветвь и подвели к ним Реми, после чего связали ему ноги, а шею освободили от железного ошейника. От волнения грудь его часто вздымалась, дыхание стало прерывистым и неглубоким, а все помыслы занимала одна мысль: «только бы выдержать». Моргот, не скрывая удовольствия, ухватил его рукой за горло, и резким, сильным движением другой руки вонзил крюк ему в грудь, повернул, подцепив ребро. Брызнула кровь и раздался треск разрываемой плоти. Затем он проделал то же самое другим крюком. Реми глухо застонал от невыносимой боли, едва удержав полный муки крик, когда еще два железных крюка вонзились ему в спину, и натянув веревки вороны стали поднимать его над землей. Он почувствовал, как затрещали кости, соприкоснувшись с железом, от нестерпимой боли у него помутилось в глазах, и он начал терять сознание, но Моргот, силой открыв ему рот, влил туда настой травы аронита, не дающий прийти спасительному забытью. Зелье обожгло гортань едкой горечью, огнем растеклось по желудку, усугубив мучения и обострив восприятие до такой пронзительной остроты, что на глазах у него сами собой выступили слезы.
Моррис приблизился к низко висевшему на крючьях Реми и, заглянув ему в лицо, произнес с насмешливой издевкой:
— Помнишь, я говорил, что у тебя нет выбора: ты станешь либо вороном, либо падалью. Ты не захотел стать вороном, к утру ты будешь падалью.
— У меня есть выбор, — прохрипел Реми, с трудом собрав для этого силы и превозмогая путавшую мысли боль. — Выбор не стать зверем и не быть рабом. Это хороший выбор. И ты мне больше не хозяин, скарг.
— Я всегда буду твоим хозяином, изгой, — проронил тот, злобно усмехнувшись.
— Над изгоями нет господина, — прошептал Реми, сдерживая рвущийся наружу мучительный стон.
Но Моррис лишь хищно ощерился в непонятной усмешке и отошел. Реми окружили тринадцать вронгов, Фрай, плотоядно облизываясь, держал в руке острый костяной кинжал, черный от крови жертв. Его острием им предстояло начертать на теле Реми тринадцать знаков отречения. И Фрай готовился сделать это первым, как получивший наибольшее могущество среди новообращенных воронов. Он единственный смог принести человеческую жертву, и горделивая радость переполняла его черное сердце. Растянув в довольной усмешке губы, он вонзил кончик кинжал в грудь своего врага и не спеша, погружая его все глубже, провел первую, извилистую линию знака отверженности. Реми закрыл глаза и стиснул зубы, теперь его сознанием владела только боль.
Они истязали его всю ночь и лишь перед рассветом ушли, оставив висеть на крючьях, измученного, истекающего кровью, едва живого. Когда небо окрасили первые проблески зари и первый солнечный луч, коснулся его лица, Реми из последних сил приоткрыл глаза, но не увидел света. Взор застилала черная пелена, жизнь покидала его тело. Ему стало так горько, что в свою последнюю минуту он не увидит ничего, кроме все того же ночного мрака, что он заплакал. Залитые кровью глаза омылись слезами и ярко заблестели в лучах утреннего солнца, а пересохшие, почерневшие губы прошептали неслышно дорогое имя. Он подумал, что хотя бы дух его возможно обретет вскоре свободу, как вдруг почувствовал чье-то прикосновение к своему лицу, такое мягкое и нежное, что поначалу принял его за нечаянное дуновение ветра, потом пришли в движения веревки, опуская на землю его тело. Та же рука коснулась глаз, и темная завеса немного рассеялась, боль, немилосердно терзавшая его стала отступать, а сознание погружаться в спасительное беспамятство.
Реми попытался рассмотреть того, кто делал это, но смог увидеть только светлое, мерцающее сияние, сквозь него неотчетливо виднелись где-то в необъятной вышине коричневые ветви дуба, на которых трепетала юная листва, за ними пробивалась пронзительная голубизна неба. Он еще успел почувствовать, как кто-то распутал узлы на веревке, стянувшей руки, и освободил их, после чего сознание покинуло его, а душа отправилась блуждать по темным дорогам боли и страха, пока не пришла пора вновь вернуться в тело в пропахшей травами и диковинными снадобьями хижине деревенской знахарки.
… - Ничего-ничего, — сказал Моррис, созерцая веревки с окровавленными крючьями, лежащие под дубом на залитой кровью траве. Тело изгоя так и не нашли, как и следов того, кто помог ему освободиться. — Пусть себе погуляет. Пусть убедится, что у него нет иного пути, нет выбора, кем ему быть. А мы подождем. Да, Моргот, мы подождем. Вороны умеют ждать…
