О программе и методах обучения в университетах XII века мы можем говорить лишь в общих чертах, поскольку в это время еще не существует статутов или таких подробных описаний учебного процесса, как у Иоанна Солсберийского о Шартрской школе. Что касается преподавания, мы вынуждены удовлетвориться общим утверждением, что университетские занятия состояли из лекций, которые в основном представляли из себя комментирование текста[225], подробное конспектирование, а также диспуты. Такие занятия, пока у университета не было зданий и классных комнат, проходили в доме преподавателя или в помещении, которое он специально для этого арендовал. Об учебной программе можно говорить конкретнее, поскольку известны основные учебные тексты. Около 1200 года, возможно, Александр Неккам составил методический отчет о работах, используемых по нескольким учебным предметам. В рамках курса семи искусств наибольшим авторитетом в грамматике пользовались труды Присциана и Доната, дополненные работами некоторых античных поэтов и риторов, в то время как логика была значительно расширена «новой логикой» Аристотеля и последующими добавлениями к его естествознанию и «Метафизике». Арифметика и музыка все еще держались на Боэции, но евклидова геометрия и арабские своды птолемеевской астрономии вошли в общий обиход. «Свод гражданского права» лег в основу изучения гражданского права, а в каноническом праве эту роль играли «Декрет Грациана» и декреталии последующих пап. Медицина по-прежнему основывалась на Галене и Гиппократе в ранних переводах с арабского, но пока еще без Авиценны. Учебником богословия служила Библия, но она стоила дорого, поэтому ее заменили «Сентенции» Петра Ломбардского.
Кое-что известно и о человеческой стороне этих ранних университетов. Если Ирнерий остается довольно темной фигурой, то его преемники второй половины века изучены лучше. Абеляр благодаря автобиографии известен так же, как и Примас Орлеанский своими стихами. Из более скромных фигур нам хорошо знаком Гиральд Камбрийский. Что касается студентов, то здесь удается выявить меньше индивидуальных, но больше общих моментов. Студент мог стать объектом насмешки: у Нигелла Вирекера осел за семь лет учебы в Париже так и не отучился реветь. «Архиплакса» сочувствует горькой жизни стесненного в средствах парижского ученого. И если некоторые из них действительно были «зашоренными учеными», над которыми сокрушался так Герберт Уэллс, то остальные, полные жизни, готовы были справиться с любым испытанием. Они сами рассказывают о себе в письмах и стихах. Стихи вагантов представляют их более веселыми и менее ответственными, странствующими от школы к школе с «легким кошельком и легким сердцем», радостными и беззаботными, приветствующими друг друга в придорожных тавернах или нищенствующими на пути от города к городу, от двери до двери.
Письма студентов показывают их со всех сторон: от наивных записок мелом и на кусочках овечьей кожи из шартрского собрания писем до изысканных любовных посланий орлеанских сочинителей (
