Шартрская школа, традиции которой восходят к епископу Фульберту и его предшественникам, была самой выдающейся из соборных школ начала XII века, и прежде всего она была известна как школа словесности. Ее самыми известными учителями были братья-бретонцы Бернард и Теодорих, а также нормандец Гильом Коншский. Бернард был главным литературным вдохновителем, но прежде всего грамматиком в широком и «свободном» смысле этого слова. Вдохновляясь Вергилием и Луканом, он без устали комментировал труды древних, прославляя в стихах тихую жизнь, проведенную в познании и размышлениях. Для него современники были карликами на плечах гигантов славного прошлого. Теодорих Шартрский, который также преподавал в Париже, был назван Иоанном Солсберийским «самым прилежным ревнителем искусств». Это суждение подтверждается его «Семикнижием», или «Книгой семи свободных искусств», 1150 года, которая суммирует представления о свободных искусствах той эпохи в двух огромных томах; она до сих пор хранится в Шартре[66]. Значимое место в этом труде отведено риторике; его рассуждения развиваются дальше в комментарии к «Риторике для Геренния», а трактат «О сотворении мира» пронизан платонизмом. О влиянии Платона свидетельствуют также посвященные ему книги по космологии и логике и первый латинский перевод «Планисферы» Птолемея (1143). Гильома Коншского, наиболее известного в качестве философа, Иоанн Солсберийский восхваляет как грамматика и ставит его следующим после Бернарда. Его гуманистические интересы отражены в комментарии к последнему плоду античной мысли, «Утешению философией» Боэция, и, возможно, в трактате «О достойном и полезном», который, предположительно, был посвящен будущему королю Англии Генриху II, с которым он был связан. Кем бы ни был автор, этот сборник, написанный совершенно в духе нашего времени, представляет собой «лоскутное одеяло» из цитат различных языческих философов и моралистов, в частности Цицерона, Сенеки и римских сатириков. Такое сочетание философии и литературы вполне соответствует духу Шартрской школы, главной особенностью которой как раз и являлась «эта благоговейная привязанность к древним»[67].
Орлеан как литературный центр сформировался несколько позже Шартра, а его традиции сохранили ощутимое влияние языческих авторов. Орлеан не мог похвастаться ни одним учителем, подобным Бернарду, и ни одним учеником, равным Иоанну Солсберийскому. Возможно, методы обучения в Орлеане были не настолько продуктивны, как те, что описывал Иоанн. Тем не менее Вергилий, Овидий и Лукан пользовались там большим уважением: до нас дошли высказывания некоего мастера Арнольда о Лукане и Овидии, а писатели того времени подчеркивали превосходство Орлеана в знании классиков. Главная французская школа риторического образования, или искусства сочинения (
