Я разглядывал холст, стоявший на стуле; на нем были написаны многочисленные мелкие сюжеты один около другого: «Фиги», «Голова с птичьим профилем» и маленькая неоконченная «ню».
Ренуар. — Эту начатую «ню», которую вы там рассматриваете, я попробовал написать с маленькой натурщицы, присланной мне мадам Фрей. «Я вам ручаюсь, — писала мадам Фрей, — что эта девушка очень хороша в моральном отношении». Но когда она разделась, я подумал, что лучше бы в моральном отношении она была очень плоха, лишь бы у нее груди были покрепче! Не эта «ню» и не «фиги» интересуют меня в этом холсте; я сохранил его из-за этого этюда женской головы: это иностранка, с которой позже я написал большой портрет. Здесь она очень похожа, это как раз то, чего я не мог достаточно хорошо передать в законченной картине, — этот характер нежности!
Забавная подробность: муж этой дамы только и знал, что повторял: «Мне хотелось бы, чтобы вы написали мою жену совсем интимно!» Но я открываю ворот платья всего на два пальца от шеи. «Еще интимнее», — говорит мне муж. Я убираю остаток тела и прибавляю воротничок. «Но, мосье Ренуар, я же прошу вас „интимнее“, „очень интимно“: чтобы по крайней мере была видна грудь!..»
Ах, у меня кончилось масло. Послушайте, Воллар, маленький пузырек в углу ящика.
Сколько бы я ни совал масла, я все боюсь, что живопись моя остается слишком постной! Какая бесконечная трудность писать блестяще и жирно, не так постно, как писал Энгр. Время работало на него, но, когда его вещи были только написаны, какое неприятное впечатление они производили! Будто стальные клинки вонзались в глаза!
Я. — Вы знали Энгра?
Ренуар. — Мне было лет 12 или 13, когда хозяин мастерской, где я расписывал фарфор, послал меня в Национальную библиотеку срисовать портрет Шекспира, чтобы повторить его на тарелке. Выискивая себе место, где бы пристроиться, я забрался в угол, где находилось несколько мужчин и в том числе архитектор дома. Я заметил в этой группе коротконогого, неистового человека, рисовавшего портрет архитектора. Это был Энгр. В руке у него была кипа бумаги, он делал набросок, бросал его, начинал другой, и, наконец, одним взмахом он сделал рисунок такой совершенный, будто он работал над ним восемь дней!
Когда Энгр сидел, он производил впечатление высокого, но, стоя, он казался опустившимся на колени.
Вернемся к картинам Энгра. Я не знаю ничего несноснее его «Эдипа со сфинксом», и, кроме того, там есть такое ухо… Но действительно прекрасная вещь — это «Наполеон на троне». Какое величие! А шедевр Энгра — это «Мадам де-Сенон»: цвет этой вещи!.. Это как будто писано Тицианом. Но чтобы до конца почувствовать эту картину, надо отправиться в Нант; она не принадлежит к числу тех произведений Энгра, которые хорошо передает фотография, ее обязательно надо видеть в оригинале…
Мне гораздо меньше нравится «Мучение Св. Симфориона»: в нем можно найти прекрасные вещи, но в то же время там много «хлама». Вот из-за таких его произведений или из-за картин, подобных «Фемиде, умоляющей Юпитера» (какая странная вещь!) Энгра находят абсурдным! Но сказать о художнике, что он то абсурден, то гениален, — недостаточно: надо еще понять, почему?
Странное дело: Энгр может казаться нелепым, как раз когда он слишком подчиняется своему вдохновению. Например, в картине «Франческа да-Римини» ему так хотелось выразить страсть в движении молодого человека, что он непомерно вытянул шею своему герою. А кто усомнится в умении Энгра нарисовать шею?.. Например, шея мадам Ривьер в Лувре! И в то же время в «Рожэ и Анжелике» — шея Анжелики! Она до такой степени странна, что вам могут сказать: «У этой женщины зоб!» Энгр, чтобы выразить горе Анжелики, так перегнул ее шею назад, что сместил шейные мускулы. И после этого говорят, что Энгр писал без вдохновения!
Я говорил вам уже, что считаю «Мадам де-Сенон» его шедевром. Но у него есть еще «Источник»: какая очаровательная вещь! Вот настоящие молодые маленькие груди, и этот живот, и ноги, и ни о чем не думающая головка!
Я. — А Бертен?
Ренуар. — Совершенно верно, это великолепно, но за «Мадам де-Сенон» я отдам десять Бертенов. Рядом с «Мадам де-Сенон» Бертен — просто шоколад!
Только услышав, как Хеннер разбирал этот холст…
Я. — Ж. рассказывал мне, что, будучи у Коро, он задал ему вопрос: «Папаша Коро, что думаете вы об Энгре?»
И Коро отвечал: «Конечно, большой талант, но он был на неверном пути: он думал, что жизнь заключена в контуре, а истина как раз в обратном, потому что контур расплывается при всматривании».
Ренуар. — Слышали вы, как этот дурак З. на днях принялся противопоставлять Энгра Делакруа, чтобы показать, что и он кое-что смыслит в живописи.
Я. — Ж. мне рассказывал также, что Делакруа в то время, когда расписывал отель де-Виль, прогуливаясь с Шассерио по залу Энгра, говорил:
