– Нет! Я могу перечислять до бесконечности, насколько ты мне ненавистен! – Мои губы начинают дрожать, и слезы наворачиваются на глаза. – Не прикасайся ко мне больше никогда! Слышишь, никогда больше меня не трогай! Проваливай на хрен и оставь меня в покое со своей гребаной физикой! Испарись из поля моего зрения! Ты самый бесполезный и омерзительный человек в моей жизни!
Слезы начинают неумолимо течь по щекам, а я по-прежнему нервно тру запястье, не могу остановиться.
– Знать тебя не желаю! – уже всхлипываю я, задыхаясь беспомощностью. – Так хорошо было, когда я тебя не видела! Никогда бы тебя больше не видеть!
– Ты правда этого хочешь? – Оленьевич делает шаг ко мне.
Упираюсь рукой ему в грудь и со злостью сминаю чертову рыжую рубашку в кулаке. Через ткань чувствую тепло его тела, а еще ощущаю, как часто бьется его сердце.
– Да! – выплевываю ему в лицо каждое слово, а по щекам продолжают бесконтрольно течь слезы. – Больше всего на свете!
– Хорошо, – кивает он.
От неожиданности я открываю рот и замолкаю, смаргивая слезы с ресниц.
– Вот так просто «хорошо»? – переспрашиваю я.
– Ну тебе же не нужна моя гребаная физика и я. Не будем мучиться друг с другом. Не будем больше страдать, – пожимает плечами Оленьевич.
Оленьевич поднимает руку к моему лицу и едва ощутимо касается большим пальцем щеки, вытирая слезинки. Его взгляд сталкивается с моим, и я пропитываюсь неведомым мне жгучим чувством насквозь.
– Да, катись к черту эта гребаная физика… и ты… – осипшим голосом из последних сил выдавливаю из себя лживые слова в надежде вернуться в исходную точку.
А где она, исходная?
Мои внутренние весы сходят с ума, мечутся и никак не могут уравновесить мои чувства. Воображаемая стрелка то перевешивает на чашу лживых «ненавижу», то дергается в сторону истинных страстных симпатий, но я не даю ей сдвинуться, снова и снова накидывая больше гадостей в надежде удержать нужную сторону. Ту, которую считаю правильной… Потому что любовь – это зависимость. Потому что любить – это быть слабым. В ненависти сила, в независимости!
Но моим весам наплевать, не выдержав пытки, что-то словно щелкает, и эти весы ломаются, завалившись на перегруженную горькой правдой моих чувств чашу.
Закрываю лицо руками и всхлипываю так громко, словно раненый зверь. Меня трясет, а колени подкашиваются от навалившейся тяжкой ноши из чувств, так надолго спрятанных мной ото всех, и даже от себя.
Все кажется глупым и неправильным, все то, что я делала и говорила до этого момента. Будто кривое зеркало вдруг резко превратилось в обычное и я стала четко видеть свое отражение, а не искаженные черты.
Разворачиваюсь, чтобы уйти прочь, спрятать вырвавшиеся, бьющие словно гейзер эмоции, но Оленьевич ловит меня в объятия. Он тянет меня к себе, ухватив за талию, словно просто хочет утешить, и я поддаюсь.
– Ненавижу тебя, – скулю я, не в силах сказать то, что чувствую на самом деле. – Ненавижу больше всех на свете!
– Я тебя тоже, – отвечает он, сжимая меня в объятиях. – Больше всех на свете.
Райский мягко прижимает меня к груди, неровно дышит, словно вот-вот у него случится новый приступ астмы. Обнимаю его, не переставая громко рыдать, потому что нет сил больше терпеть весь этот пожар внутри. Я теряю счет времени и постепенно успокаиваюсь, пригревшись в заботливых руках Оленьевича.
– На хрен физику и меня, успокойся, – тихо произносит он. – Все будет так, как ты хочешь.
Чуть отстраняюсь и поднимаю голову, глядя ему в глаза. Он действительно решил, что я всерьез?
– Физику на хрен, – говорю и не узнаю свой голос, – а ты останься.
Читаю немой вопрос в его голубых глазах, дарящих мне вселенское умиротворение, и, ведомая нелепым внутренним порывом, приподнимаюсь на носках и целую Райского в губы. Он словно ждал этого, надеялся и предвкушал, потому как он обхватывает мое лицо похолодевшими ладонями и целует в ответ с куда большей уверенностью, чем это сделала я.
Это какое-то сумасшествие! Меня накрывает от этого поцелуя похлеще, чем от алкоголя когда-то! Голова кружится сильнее, чем во время прыжка на арене, и весь мир превращается просто в цветной калейдоскоп.
