Нужен был кто-то, кто сдвинет меня с мёртвой во всех смыслах точки. И Господь послал мне такого человека. Если говорить честно, Бог столько раз давал мне знамения, посылал людей, звал, можно сказать, тянул меня в сторону Света, но я упрямо цеплялся за обломки этого бренного мира. Мира, который царапал Престол Божий небоскрёбами, забил околоземное пространство спутниками, который засорил эфир своей пошлой трескотнёй, который должен был стать прекрасным, но так и не смог, потому что одни хотели больше других, а получали больше именно те, кому этого меньше всего полагалось. И главное, чего они хотели, — продлить как можно дольше свою комфортную жизнь. Не гнушались и кровью младенцев…
Обо всём этом на ступеньках взорванной виллы я, признаться, не думал. Я вообще ни о чём не думал. Я рос там плющом. Если бы не надо было пить воду и ходить в туалет, я никуда бы не отлучался. Но постепенно и в этом мой организм перестал нуждаться. Сам Будда позавидовал бы моей горестной медитации. И даже системно навязчивая полиция оставила меня в покое.
И в какой-то из дней ко мне подсел удивительный старец-монах. Долгое время он молча вместе со мной смотрел на море. Сначала я ждал, что он заговорит, и только через час или два понял, что это я должен заговорить с ним. Греческого я не знал, английским пользовался, но, как говорят, со словарём, потому заговорил на русском.
— Интересно, на новой земле останутся моря?
— Останутся, — уверенно ответил он на безупречном русском языке.
— Мне нужен совет, — сразу перешёл я к делу, испытав к нему необъяснимое безграничное доверие. Такое испытывает малютка к отцу. — Как дальше жить, если жить не хочется?
— Можешь сделать, как я, и жить не для мира… Но ты не сможешь… — странно, его увенчанное длинными сединами до плеч лицо было похоже на лицо младенца. Это сочетание старости и младенчества в его облике было удивительным, неземным.
— И что тогда?
— Можно попробовать жить на границе.
Я сразу понял, о какой границе он говорит. Не раз слышал, что монахи даже спят в гробах, чтобы иметь постоянную память о смерти.
— Но путь инока ты не осилишь, — сразу добавил он, но в тот день я так и остался в неведении, где у нас ещё проходят границы. — Ты относишься к тем людям, которым Бог дал много, а они не сумели взять. Знаешь же, как это бывает: человека приводят на рынок, где глаза разбегаются, и говорят ему — бери, сколько унесёшь. И стоит он, несчастный, и не знает, за что ухватиться…
— Точно, — представил я, — но я не взял главное — любовь. Если б жизнь можно было отмотать назад!..
— Она была очень красивая, хоть мне об этом говорить вроде как не положено… — слегка улыбнулся старец. — Античные скульпторы бегали бы за ней, чтобы сохранить для потомков гармонию женственности.
Я не стал спрашивать у него, где и как он мог её видеть. А может, он видел её и в тот момент.
— Почему в вечной жизни не женятся? — спросил я даже не у него, а скорее у самого Неба.
— Христос так сказал, — просто ответил он. — Но это не значит, что там нет любви.
— И будут как Ангелы на небе… — вспомнил я и задался вопросом: — Там надо любить только Бога?
— Глупости… Ведь Он в каждом из нас.
— Из неё получился бы красивый Ангел…
