— Что нам всем мешает, чтобы принять эти простые истины? — спросил Олег и у себя, и у Макара, и у всех, кто мог его слышать.
— Нечистое сердце, — тихо ответила Галина Петровна, которая стояла где-то неподалёку.
— Суета, — добавил задумчиво Макар.
— А я люблю Ису, — услышали они вдруг голос Тимура, который неслышно подошёл к ним. — Он самый добрый из пророков.
— Он Сын Божий, — поправила Галина Петровна.
— Не стоит сейчас спорить, — заметил Никонов.
— Да мы всё откладываем. Не съедим же уже теперь друг друга, — отмахнулась Галина Петровна и снова двинулась по коридору, но уже обратно к кабинету, где оставили Пантелея наедине с умершими. У двери она прислушалась и вдруг стала говорить громко:
— Разбитое в прах нельзя восстановить, но Ты восстанавливаешь тех, у кого истлела совесть, Ты возвращаешь прежнюю красоту душам, безнадёжно потерявшим её. С Тобой нет непоправимого. Ты весь любовь. Ты — Творец и Восстановитель. Тебя хвалим песнью: Аллилуия!
— Чего это она? — спросил шёпотом Тимур у Макара.
— Господи! — только и смог восхититься тот и лишь через некоторое время объяснил товарищам: — Она читает знаменитый акафист «Слава Богу за всё». Наверное, вместе с Пантелеем читает.
Галина Петровна в этот момент уже обливалась слезами:
— Боже мой, ведый отпадение гордого ангела Денницы, спаси меня силою благодати, не дай мне отпасть от Тебя, не дай усомниться в Тебе. Обостри слух мой, дабы во все минуты жизни я слышал Твой таинственный голос и взывал к Тебе, вездесущему: Слава Тебе за промыслительное стечение обстоятельств; Слава Тебе за благодатные предчувствия. Слава Тебе за указание тайного голоса; Слава Тебе за откровения во сне и наяву. Слава Тебе, разрушающему наши бесполезные замыслы; Слава Тебе, страданиями отрезвляющему нас от угара страстей. Слава Тебе, спасительно смиряющему гордыню сердца; Слава Тебе, Боже, вовеки.
— Какие сильные слова! — признал Тимур.
— Этот акафист написан митрополитом Трифоном в самые трудные для Церкви времена… Это такая великая надежда! — объяснил Макар ломающимся от подступающих слёз голосом.
— Я уйду пока, — сказал Тимур, но каждый понимал, что слёзы уже скрыть невозможно, поэтому Никонов плакал молча, а Макар глухо рыдал, привалившись к стене. Гордый кавказец ушёл плакать куда-то в рекреацию.
Когда чтение акафиста закончилось, воцарилась тишина, сквозь которую проступали только слёзы. Никто ничего никому не говорил. Никто никому ничего не мог сказать. Ничего говорить не требовалось…
Вдруг открылась дверь, и на пороге появился Пантелей.
— Помогите, — тихо попросил он, и все бросились к нему.
— Господи! — только-то и воскликнула Галина Петровна, которая первой увидела то, что предстояло увидеть всем.
Крови на полу не было. Алексей сидел, всё так же прислонившись к дивану спиной, и неглубоко дышал. Испуганный боец Садальского стоял чуть в стороне, держа себя руками за горло, и удивлённо вращал глазами. Пантелей пытался переложить приходящего в себя Алексея на кушетку. Никонов и Тимур бросились ему помогать, ещё ничего не осознавая.
— Не трогайте его пока… — попросил доктор. — Не трогайте. Он должен понять, что он вернулся.
— Вы долго тут? — на пороге появился встревоженный Эньлай и остолбенел.
— Ты… ты… ты… — шептал разбитым, но живым горлом оживший противник Эньлая, глядя при этом на Пантелея. Потом он вдруг резко рванулся, растолкав всех на входе, и выбежал в коридор.
— Нельзя никого убивать, — устало сказал Пантелей, прилёг на диван лицом к стене, подтянув ноги к животу, и тихо попросил: — Можно, я немного полежу…
Долгое время все просто молчали. За окном тлел медленный, лишённый времени день. Свершившееся чудо ни у кого не помещалось в сознании. Каждый из присутствовавших до сих пор либо считал себя верующим, либо во что-то верил, но то, свидетелями чего они стали, разорвало в клочья зашоренное мирское сознание, как, собственно, клиническая смерть, разделило его на до и после. И потому как «после» только-только начиналось, ещё не имело никакого опыта, все они, кроме обессиленного Пантелея и продолжавшей плакать Галины Петровны, пребывали в добровольной коме. Первым пришёл в себя Никонов. Он подошёл к дивану, опустился на корточки рядом с Пантелеем и спросил:
— Как же не убивать? Они-то будут нас убивать…
— Не знаю, — ответил в спинку дивана Пантелей.
Никонов театрально прокашлялся. Ему нужны были объяснения.
— Ну… понятно… Если, к примеру, меня убьют, ты меня воскресишь…
— Не я! — резко повернулся к нему лицом Пантелей. — Не я! Дух Божий! Я только просил! Очень просил! И когда Галина Петровна стала молиться вместе со мной… они стали дышать…
Олег растерялся и опустил глаза. Во взгляде Пантелея была такая пронзительная любовь и такая вселенская печаль, что Никонову стало невыносимо стыдно.
Рядом опустился на колени Эньлай и вдруг попросил.
— Наташу… Наташу и детей позови, пожалуйста…
Пантелей посмотрел на него тем же взглядом, что и на Никонова, и Эньлай по примеру Олега опустил голову.
— Не трогайте его, — попросила Галина Петровна.
