Самое главное обвинение, предъявлявшееся Репину по поводу «Ивана Грозного», заключается в подмене им сюжета исторического темой психологического порядка. Этот «психологизм» Репина и до наших дней многим не дает покоя, хотя не ясно, что здесь, собственно, плохого, подлежащего осуждению и набрасывающего тень на все его творчество. Ибо психологизм можно найти во всех его произведениях, психологизм и есть настоящая сфера Репина.
Совершенно очевидно, что при таком уклоне интересов и дарования Репин должен был быть исключительным портретистом. И он им был. Что бы ни говорили досужие хулители репинского творчества — сначала из подражания эстетствующим критикам, а потом по привычке, — Репин есть безоговорочно самый большой русский портретист XIX в. и один из значительнейших в Европе. Отдельные портреты удавались и Перову, и Ге, и Крамскому, но такой потрясающей портретной галереи, какую оставил нам Репин, не было создано никем. Портреты Кипренского, Брюллова и Тропинина нельзя привлекать для сравнения: преследуя главным образом формальные задачи, они не слишком углублялись в психологию модели, предпочитая ей блеск мастерства, виртуозность кисти. Несколько действительно прекрасных портретов Перова (Островский, Погодин, Достоевский) сверкают алмазами на фоне десятков скучных и по живописи и по характеристике ординарных лиц. У Ге также немного перворазрядных портретных решений (Герцен, Лев Толстой, автопортрет), оставляющих в тени остальные. Наконец, Крамской — «цеховой портретист», как его в минуту обиды назвал однажды Репин, — сам сознавал, что он неизмеримо слабее Репина как раз в этой своей общепризнанной сфере: из сотни его портретов едва ли можно выделить десяток, в полном смысле слова первоклассных, вроде Льва Толстого, Литовченко, С. П. Боткина.
Выше мы видели, как в 70-х годах развивалось портретное искусство Репина, год от году совершенствуясь. Мы расстались с ним как портретистом на портрете Забелина 1877 г., не посланном им на Передвижную 1878 г. только потому, что живопись его казалась автору слишком небрежной, а ему и без того немало доставалось от москвичей за эту размашистость кисти. Тяготея всей душой к широкой живописи, он поневоле вынужден был себя сдерживать и писать посуше. В 1878 г. он пишет портреты П. П. Чистякова и И. С. Аксакова. Первый лучше позировал и потому решен свободнее и лучше удался; Чистяков непринужденно сидит, развалясь на диване. Острый чистяковский взгляд, его светящиеся юмором глаза и усмешка, чувствующаяся под закрывшими рот усами, — все это передано с тонкой наблюдательностью и любовью. Аксаков, скучный в жизни, неинтересный по внешности, похожий на средней руки педагога или второстепенного провинциального профессора, сидел плохо, и портрет вышел таким же скучным, как и он сам. Неудачен и портрет матери Третьякова, А. Д. Третьяковой[1], заказанный Репину в 1878 г., засушенный, неинтересно взятый и вялый по живописи. Лучшим в этом году был чистяковский портрет.
