Репин полностью

100.  Л. Н. Толстой, писатель (II, стр. 47). Знаменитый портрет Третьяковской галереи, написанный в три сеанса 13–15 августа 1887 г. в «Ясной Поляне», как о том свидетельствует подпись Репина. Превосходно решенный в композиции, чему в значительной степени способствует красивое красного дерева кресло, с большим художественным тактом увязанное с силуэтом фигуры Толстого; портрет этот исключительно удался в пластическом отношении. Он написан широко, смело, без досадных корректур, всегда производимых за счет свежести восприятия. Здесь все в меру, все исполнено мудрости: как он потерял бы, например, если бы в левой руке его, покоящейся на колене, не было этой бесподобно, в один взмах написанной книги, своим светлым пятном уравновешивающей пятно кисти правой руки. Сам Толстой был доволен портретом, о чем писал Н. Н. Ге; Софья Андреевна, напротив, считала его не вполне удавшимся.

«Не хороши репинские портреты Льва Николаевича: ни тот, который в Третьяковской галерее, ни тот, где он босой»^[238].

Портрет очень значителен, в нем нет ничего мелкого и обыденного, перед нами не Толстой-обыватель, а Толстой-писатель, пожалуй, Толстой-проповедник. В этом портрете Репину удалось передать спокойствие и твердость духа, вытекающие из веры в правоту своего дела; отсюда эта величавость, отвечающая замыслу. Несмотря на всю опасность соскользнуть при этом на путь дешевого возвеличения гения, художественный такт подсказал ему нужные пределы и необходимую форму.

Чем была неудовлетворена Софья Андреевна? Тем, чем обычно не удовлетворяются жены знаменитых мужей в их портретах: несовпадением созданного ими себе представления о внешнем и внутреннем образе любимого, а иногда и боготворимого человека с тем, который прочувствован и передан художником. Нет чего-то, что С. А. считала самым важным и самым нужным в облике Толстого. Отсутствовали приветливость и обаятельность, столь часто отмечавшиеся посетителями Ясной Поляны, и та детская простота, о которой говорил в своем отчете о XVI Передвижной 1888 г. А. С. Суворин.

Отмечая, что портрет этот превосходен, он писал:

«Толстой сидит совершенно живой, серьезный и задумчивый. Для живописной характеристики Толстого недостает еще, припоминая и прежние его портреты, написанные и Крамским и Ге, того радостного оживления лица, которое бывает у него очень нередко и которое сообщает этому человеку выразительность совершенно особенную, притягивающую к нему все симпатии тех, которые его видели. Этот серьезный человек, мыслитель и гениальный талант, является часто полным добродушия, простоты и очаровательной веселости, которая совершенно преображает его лицо. Это изумительно полный представитель русского, даровитого, проницательного и простого человека. Можете ли вообразить его в весеннюю пору, вечером, в слякоть, в его блузе, без шапки, бегущим по аллее сада, шлепая туфлями, отыскивая экипаж, в котором вы к нему приехали? А это бывает. Как он добродушно, чисто по-детски, хохотал, слушая рассказы Бурлака после серьезных разговоров на высокие темы. Он сохранил всю цельность своей натуры, все очарование увлекательного и разнообразного собеседника и спорщика. Эта сторона характера не затронута портретом, написанным Репиным, и мы предпочитаем то выражение лица, которое схватил Крамской на портрете этого писателя»^[239].

Данный портрет является основным репинским портретом великого писателя, наиболее удавшимся.

Первый вариант яснополянского портрета, не удовлетворивший автора, действительно неудачен и был брошен им на полпути. На нем Толстой сидит за письменным столом, на фоне библиотечного шкафа. В его живописи есть неприятная условность общего коричневатого колорита. Он мало выразителен и по характеристике. Портрет всегда находился в Ясной Поляне, почему совершенно не известен широкой публике.

101.  «Пахарь» (II, стр. 46) — написан осенью того же года известная картинка Третьяковской галереи, изображающая Толстого за сохой. Исполнена не с натуры, в Ясной Поляне, а в мастерской в Петербурге, по рисункам и наброскам, сделанным на месте. Толстой ему не позировал, а пахал, не останавливаясь ни на минуту, почему Репин мог ограничиться только альбомными зарисовками. Вместо Толстого Репину пришлось рисовать с одного из яснополянских мужиков. Написанная по памяти, картина несколько фальшива в тоне, как и другая портретная картинка, написанная через 4 года, в 1891 г., во вторую поездку в Ясную Поляну.

102.  Лев Толстой на отдыхе, под деревом. Она также написана по карандашному рисунку, но по живописи она несравненно лучше и правдивее «Пахаря».

В том же 1891 г. написана еще одна миниатюра, на этот раз прямо с натуры: