– А теперь можно и о чукче… Чукчу спросили, что такое перестройка. Чукча ответил: «Перестройка – это лес. Вверху ветер, шум. А внизу тихо-тихо». Правильно ведь. А? Московские шишкари оборались о перестройке. А страна об этой перестройке и понятия не имеет. Или… Чукча разбежался в Москве мандыхнуть. – Дмитрий щёлкнул себя по горлу. – И стал в хвост очереди. На Красной площади. Очередь привела к Ленину. А чукча думал, очередь за вином. «Ну и как?» – спрашивают его. – «Да как… Пока очередь мой пришла, вино кончился и продавец умер».
Все смеются. А мама вздыхает:
– Умирать – никому не миновать. Живём одним секундом… Старушка шла в магазин. Грязь… Машина поплыла и бахнула старушку бортом. Помэрла старушка. Разве она за тем шла в астроном?.. Народ зараз настал не дай Бог какой. Одна в магазине кричала продавщице: «Я не пойму, ты советский продавец или к будке привязана? Ты пять лет училась, как торговать. И тебе ещё надо пять лет учиться, как обращаться с народом. Плюёшь в лицо и не отворачиваешься!» Митьке, начальнику, хуже. А Грише, простому работюхе, лучше. Тилько на часы поглядуе. А Митьку вон на днях в два ночи подняли в Вязноватовку. Там шо-то на молокопункте скрутилось…
Мама помолчала и продолжала:
– Зараз время – все в отпусках. Никого нэма на работах. Тилько Бога и застанешь на своём месте…
– Эк как высоко летаете Вы! – хмыкнул я.
Мама ничего не сказала на это и спросила меня:
– Вы с Галей на море поедете?
– Наше море пока – Ваши огороды, дрова, погреб…
– Бабка я стара, голова моя с дырой… А… Куда б мне поехать хоть одним глазком на море глянуть? Правду Гриша кажэ: «Ничего ты не видела. Коптишь небо». Сроду нигде не була. Ничё не бачила. Ничё не вкрала… Толюшка! Там у тэбэ нэма путёвки у Грузию? Вот бы подывытысь на Сербиниху, на Солёниху, на Скобличиху, на Гавриленчиху… До си ли на каторжном чаю пашуть? Рабыни подружушки мои… Как же мы мучились в том проклятом совхозе… Свезли туда одних бездольников… День мучились на чаю, в вечер бежали рыть окопы… Жили мы в прифронтовой близости. Тяжко было. Покончилась войнуха, но лекша не стало. Ещё не рассвело, а бригадир бигае по посёлку и палкой в окна лупит. А ну давай бэгом на работ! Вэсь дэнь на плантации с первого света до чёрной ночи. А шо получали? Дулю… В мае самый напор чая. Можно собрать в два-три раза больше чем в сентябре. Ты стараешься, и
– То, наверно, американы приезжали за нашими досками. Но со своей водой. Боялись нашей отравиться.
– Земли в Ковде не видно. Одни доски-мостовые… Досточки-тротуарчики…
– Ма! – вжимает меня разговор в интерес. – А Вы помните, на какой там улице наш барак был?
– Буквы не знаю. А ты хочешь, улицу шоб знала?
– Ма! А почему у Вас нет ни одной карточки с севера?
– Хох! С этими карточками… Держали нас в горьком режиме… Ты хочешь снятысь с семьёй, а тебе в нагруку человек сбоку пихает сверху за спину какой-то дурий фанерный плакат с политикой. Без плаката не снимали. А мы с плакатом не всхотели сыматысь.
(
– Був щэ подурей плакат «Железной рукой загоним человечество к счастию». Жестокой дури було вышь ноздрей. Страшно и воспоминать…
Она долго в печали молчит. Вздыхает:
– В Собацкий… В Новую Криушу поехала б… Хоть вприжмурку глянуть на свою хатынку… Е ли хто живый?
Мама идёт к себе в комнатку в прихожей. Там за печкой её койка. Идёт спать:
– Поехали на отдых… На наш жаркий курорт за печкой…
Мама собирается на низ. В магазин.
– Сбегаю на свиданку в астроном.
Гриша:
– Горючего ничего не берите. И капли!
– На водке прожил. А на спичках-каплях хоче сэкономить! – смеётся мама и обращается к Гале: – Почему сейчас детвора такая? Идуть – цыгарки крутять. Восьмёрки делають. Пьяные…
– Детей надо воспитывать в строгом формате. А родительцы балуют.
– Не нами началось. Не нами и кончится… Скилько твоей матери?
– Пятьдесят шесть.
– У-у! Ей щэ далэко жить. А тут семь десятков и шесть… Считать долго. А прожить… Много моих подруг уже лежат… Прижмурились… Отошли… Половина восьмого… Багацько…
– Какой половина восьмого? – вскидывает руку Григорий. – Уже семьдесят семь!
