А это наказание, как мне кажется, стоит любой тюрьмы.
Утро Дня матери выдалось такое теплое, солнечное и радостное – просто прелесть. В последний День матери – он примерно пришелся на середину моей беременности – я, проснувшись, увидела, что все занесено снегом. Шесть дюймов снега! Мы с Олли все равно отправились на пикник, как планировали. Расчистили лопатами пятачок на газоне у Консерватории Фиппса[13], пили сидр, удерживая стаканы замерзшими пальцами, и снежинки бесшумно падали на мой уже заметный животик. Мы оба были счастливы и почти не обращали внимания на погоду.
М-да. Если честно, вряд ли это правда. Не были мы счастливы. Я тряслась от страха. А Олли тихо, не подавая виду, злился.
Но сегодня другое дело – сегодня мой первый официальный День матери как настоящей мамочки. И сейчас, садясь в машину и слушая, как Фредди на заднем сиденье пытается схватить висящую перед ним игрушку, я чувствую, что мой мир наполнен светом и жизнью. Я ценю полученный дар. И понимаю, что, если бы все сложилось по-другому, у меня вообще не было бы сына. А меня самой могло не быть среди живых.
Тот день, когда полиция остановила меня на шоссе, до сих пор продолжает сниться мне в кошмарах. Копы усадили меня в свою машину, а Фредди унесли в другую, которая ехала за нами следом. Я умоляла позволить мне ехать с ним, но они не слушали. Всю поездку меня трясло от ужаса и душевной боли. Я чувствовала, что Фредди там плачет, его крик тысячью острых игл впивался мне в кожу. А еще я была в ярости. Какой врач мог осмелиться подписать эту фальшивку, заключение о том, что я представляю опасность для своего ребенка? Долго ли Олли вынашивал эти планы и готовил такой выпад против меня? Что, если он оформит единоличную опеку над моим сыном? Вот что в тот момент пугало меня больше всего – мой ребенок может остаться один на один с человеком, который способен убить.
Возвращение в Питтсбург было настоящей пыткой. Наконец, мы добрались до отделения в Блу Хилл, меня отвели в тесную комнатку для допросов и велели ждать. Я изо всех сил напрягала слух, пытаясь расслышать плач Фредди, но стояла могильная тишина. Когда в комнату зашел полицейский узнать, не принести ли мне попить, я бросилась к нему с мольбами. Я еще кормлю ребенка грудью, объясняла я. Ему нужно поменять памперс. Он напуган, оставшись без меня.
Но никто меня не слушал. Я сходила с ума от тревоги, это была настоящая паранойя. Сначала я ждала, что ко мне вот-вот придут с извинениями в ошибке, но вскоре накрутила себя так, что уже не верила, что когда-нибудь увижу Фредди. И все это сделал Олли, чтобы разрушить мою жизнь. Я плакала в голос, навзрыд, но ко мне никто не заходил.
Прошли, казалось часы, и вдруг дверь распахнулась. Сжавшись в комок, я ждала, что на меня снова наденут наручники и отправят или в тюрьму, или в психиатрическую больницу. Приподняв голову, я увидела двух женщин – одну в форме, другую в штатском. Одна из них держала на руках моего ребенка. Не то всхлипнув, не то проблеяв что-то от радости и облегчения, я вскочила и протянула руки к своему сыну.
– Мы приносим вам свои извинения, – с искренним сожалением в голосе произнесла женщина в полицейской форме, передавая мне Фредди. – Миссис Апатреа, нам очень, очень жаль, что мы заставили вас пройти через это.
Я не стала спрашивать, как они поняли и что произошло. Мне было не до этого. Я прижала к себе рыдающего, но счастливого Фредди. Выждав минуту, сотрудница полиции сказала, что Олли задержан за нападение. Но тогда я не стала вникать и только позже узнала, что же на самом деле случилось с мужем.
Мой телефон звонит, отвлекая от воспоминаний. Я поспешно заглушаю его, чтобы не разбудить угомонившегося ребенка, и смотрю на экран. Это напоминание о предстоящей завтра встрече: «Олли, адвокатская контора». Мы встречаемся на нейтральной территории, чтобы подписать документы о разводе. Это было не так уж трудно: Олли уволили из полиции почти сразу после выходки с Уиллой Мэннинг. Я тоже подала против него иски – один по обвинению в домашнем насилии, другой за предоставление ложной информации в службу опеки и попечительства и в полицию штата. Не думаю, что ему удастся снова продвинуться по служебной лестнице. Домой я его больше не пустила. Говорят, он живет у своей матери на другом конце города. Регулярно звонит мне, умоляет принять его обратно. Твердит, что он ошибся, что он один во всем виноват, и добавляет, что простил меня за то, что у меня было с Грегом. Говорит, что скучает по Фредди. По-прежнему считает его своим ребенком.