А женщина и впрямь — мягко, ласково, смывала ему кровь с лица. Легкие пальцы неторопливо поглаживали виски его. Томаш опустил свои руки в воду и застыл, зажмурив глаза, да так и стоял, пока она его умывала. Стоял, благодарный, послушно подчинялся каждому ее слову. Она промыла и осушила ему щеки и виски, даже руки вытерла полотенцем. Он все позволял делать с собой и глаз не раскрывал. Сначала усмехался плутовски, но когда и руки ему стали вытирать полотенцем, что-то вдруг накатило на него, волна горячего чувства ослабила его нервы, всколыхнула всю душу, и слезы навернулись на глаза. Теперь он уж из-за слез не поднимал век, думал: «Это в тюрьме так нервы у меня расстроились, чуть что — в слезы».
— Сядьте, — сказала женщина.
Он сел послушно. Ростом высок был — женщине приходилось тянуться, чтоб достать до лба ваткой. Ссадины сильно защипало, но это еще более растрогало его. Женщина стала бинтовать ему голову; сказала тихонько, но с большим чувством:
— Как сильно вы пахнете нафталином — будто вас только что вынули из сундука…
— Вы угадали. Меня только что выпустили из сундука.
— Как, Менкина, вас только теперь выпустили? — еще тише прошептала она. — Только не говорите громко, а то там услышат.
Лицо золотоволосой, мило обрызганное веснушками, как птичье яичко, сразу показалось знакомым. В следующую минуту Менкина узнал ее, на языке вертелось имя, но он нарочно плотнее зажмурился, чтоб не произнести его. Он понял теперь, отчего женщина ухаживает за ним так нежно, даже любовно. Пусть же еще немного продлится это блаженство… В эти минуты совсем зажили у него и тело, и душа. Ему, пришедшему из темного мира насилия, так трудно поверить, что не сон, не сказка — это нежное милосердие.
— Ну вот, я извела на вас весь бинт, — сказала Эдит Солани — конечно же, это была она, — и голова у вас теперь как в чалме, а нос как в футляре.
Наконец-то Менкина открыл глаза, слезы уже высохли, он был уверен, что на ресницах нет больше влаги; поблагодарил:
— Спасибо вам, Эдит, а через вас — всем добрым и честным людям на свете.
— И вы собираетесь так уйти? Погодите! Мне надо поговорить с вами…
Но как, где? Эдит огляделась. Разговаривать тут было не очень удобно, да и Эдит находилась на службе.
— Постойте. Вы первый день на воле… Вот ключи от моей квартиры. — Она опустила их к нему в карман. — Я приду в обеденный перерыв. Вы голодны? Надо вам как следует поесть впервые за такой долгий срок. Чего бы вам хотелось?
— Мне — всего! — ответил Менкина, тем самым невольно принимая приглашение.
И он пошел на улицу Челаковского, весело позвякивая ключами как погремушкой, и разыскал квартиру, руководствуясь описанием Эдит.
А девушка неплохо устроилась, подумал он, войдя и озираясь. И работу нашла подходящую, к тому же не торчит на глазах у людей в своей лаборатории-то. Томаш вольготно раскинулся в кресле. Квартира была пуста.
И то, что он сидел тут в одиночестве и ждал в пустой квартире, было как интимная беседа. Он будто разговаривал с Эдит по душам — да и не мог он не говорить сейчас хоть в мыслях с этой красавицей в белом халате. Вот ведь — два раза всего и виделись, а как близки друг другу. С тех пор, как он видел ее в последний раз — ох, как давно это было, будто прошли не месяцы, а годы! — Эдит пополнела, повзрослела. Зрелость ее несла на себе явственный оттенок печали или покорности судьбе. Такая вот печаль бывает в разгар летнего дня. Снова глубокая благодарность охватила Менкину, когда он вспомнил, как она перевязывала его. Откуда взялась в ней эта способность понимать чужое страдание? — Она сама страдает, ответил себе Томаш, страдает от какой-то изнуряющей печали. Ласковую нежность, с какой она ухаживала за ним, Томаш объяснял себе тем, что Эдит в нем видела узника. Потрогал повязку на голове. Повязка была мягкая, нежная под прикосновением пальцев, но делалась в тысячу раз нежнее, когда он касался ее мыслью. Нежность, легшая ему на лоб в виде толстого слоя бинта, конечно, предназначалась всем узникам.
Ах, Томаш, Томаш, а ты-то сразу вообразил, что это все из личной симпатии… Впрочем, тут не без нее! Что ж такого? Он засмеялся. Знал, что нравится женщинам, и порадовался этому сейчас.
Однако, очутившись в жилище женщины, возбуждавшей в нем любопытство, он не мог усидеть в кресле чинным гостем. Встал, прошелся по комнате, рассмотрел каждую вещичку, открыл дверь, заглянул в кухню, потом отворил другую дверь и увидел спальню. Свистнул от удивления: кровати — парные, а на стене — портрет супружеской пары: Эдит и Лашут.
