Менкина клюнул на эту приманку. Из всех великих возможностей в Америке дяде досталась лишь одна — работать как лошадь. Он привез с собой — на память — коллекцию мясницких ножей и тысячу мелких шрамов на руках. Америка для него была — Чикаго. Америка была для него — завод Свифта. И даже менее того — заводской цех, и еще менее — его рабочее место. И в самом деле, дядя мог до мельчайших подробностей описывать, как надо извлекать кости из свиных окороков, как готовить колбасы по-итальянски, но вся прочая Америка осталась для него неясно различимой, как в тумане. Она не принадлежала ему. Смрадный воздух боен — вот чем была для дяди Америка. Он стоял в этом смраде, осужденный вечно производить все одни и те же несколько машинальных движений, числом около пяти, с помощью которых он, как машина, удалял кости из каждого окорока, из сотен окороков — и так каждый день, до бесконечности.
— Мой дядя был рабочий и ничего не мог рассказать мне об американских возможностях.
— Ваш дядя, возможно, человек опытный, но у него нет такого кругозора и таких запросов, как у вас. Однако, по-видимому, вы со мной соглашаетесь. Если б у нас и были автострады, они ничему бы не служили, поскольку расстояния-то у нас карликовые. От Братиславы до Прешова, не далее. Словом, гангстеру у нас пришлось бы удирать от руки правосудия, как говорится, на волах. А воловья упряжка — разве предмет для мечты? Брр! Даже разбойником не может стать у нас молодой человек — таким, каким был хотя бы Яношик. Почему? Да потому, что во всех лесничествах проведен телефон… Вот почему вы — красный! — внезапно обрушился на Томаша следователь.
— Я не красный, — возразил тот.
— Красный. Вы ошиблись в выборе профессии. Стали учителем, а считаете себя способным на большее. Потому и пошли к красным. Не надо отрицать все, я этого не люблю. Как человек благоразумный, согласитесь по крайней мере что в условиях Словакии вы даже не можете быть подрывателем основ. Это преимущество малой страны должен честно признать даже некритически настроенный молодой человек. Поймите, не может он быть террористом сколько-нибудь заметного масштаба. Разве что мелким вредителем — вот как вы. Листовочки распространяете, как мальчишка-газетчик!
— Наконец-то вы признали, что я не имею никакого значения, — отозвался Томаш.
— Признайтесь: вы красный?
— Не красный я.
Следователь притворился обиженным. Столько уговаривал, улещал, а он упрямо все отрицает! Подстерег подходящий момент, чтоб ошеломить арестанта, и прочел из протокола несколько фраз. Менкина тотчас узнал слова своей матери. Она тоже ведь говаривала, что он отступник от святой церкви, красный… Пусть же права будет мать. И он с вызовом бросил:
— Да, я коммунист, раз так говорит моя мать.
Тогда следователь вернулся к азартной игре в карточки. Наугад положил на стол снимок. Другой, не свадебный.
— Он?
— Нет.
— Нет?
— Нет.
Следователь сбросил третью карту.
— …В бога душу — он?
— Нет.
Сбросил свадебную. Улыбка на фотографии взрывалась радостью.
— Последний раз, туда тебя растуда, — он?
— Нет.
— Ну, а теперь ты у меня попоешь! — воскликнул следователь, поплевав себе на ладони с тем самым своим извращенным оптимизмом, который давал ему право считать, что можно сломить любого человека.
Этот агент, которого Томаш называл «секретарем», был, как он и сам похвалялся, специалистом по тонкой работе. Поэтому теперь он передал Менкину другому агенту, и тот испробовал на нем уже свои методы. Они сменяли друг друга. Менкина весь сжался, сосредоточился — не на себе, а на той карточке, свадебной. С каждым выдохом своим он как бы выговаривал: «Не скажу, никогда, не скажу!» Потом кричал эти слова в голос:
— Не скажу, не знаю, убивайте!
Позже, в ночной тишине, когда после избиения стала возвращаться память, Томаш лихорадочно перебивал козырем в азартной партии, где на кон ставился рассудок. Пока что проигрыша не было. Татранский экспресс тронулся со станции Врутки. Лычко успел вскочить на ступеньки и проскользнуть в вагон. Постепенно умолкал грохот в голове — лязг железа, перестук буферов. Умолкало… Все тише. Тишина возвращалась. Простиралась во все стороны; очищалась куполообразное пространство ночи, вздрагивавшее от толчков крови в его жилах, эхом отзывавшееся на громкий стук его сердца. Медленно, постепенно стал Томаш населять просторы этой тишины серией снимков из полицейской картотеки, серией семейных фотографий. Была среди них невеста и этот его человек Лычко. Он бросил невесту на улице под дождем, уходя от погони. Их всех обложили кольцом полицейские псы, но они ускользали, всякий раз ускользали. Ах, когда началась погоня? И долго ли удастся им ускользать? — Он забыл спросить.
— «Навсегда не уйти им», — он в отчаянии долго думал об этом, как мальчик, которому пришлось расстаться с любимой мечтой.
Он начал думать с другого конца, чтоб отстоять свое дело от следователя, готового растоптать его в прах.
