— А мы с тобой, Маргитка, осиротеем в гнезде. Эх, передумать бы тебе, Маргитка! И ты лучше меня ведь знаешь, что всякий сын, как женится, к матери холодней становится. Так и с Томашем будет. Жена, дети пойдут…
Но самое большее, на что согласилась Маргита, Томаша мать, это поехать в город на похороны Паулинки.
В покойницкой очень им стало горько, что столько намучилась в жизни бедняжка, и все напрасно, и повяла вот, как полевая трава… Маргита и Менкина стали в головах и в ногах у гроба. Маргита читала молитвы. Она правильно поступила, когда послала Паулинку на исповедь. Американец ждал, когда же придут проводить Паулинку. Но никто не пришел — ни Томаш с Дариной, ни его близорукий приятель; не было даже Лычковой. В чем дело? А Маргитка знай шепчет молитвы, передвигает четки и не думает о том, как трудно уходила из жизни Паулинка… Только священник пришел, помолился над гробом, покропил мертвое тело — скорей, скорей, некогда… Спешить-то в таком деле неприлично, и священник с трудом скрывал, что торопится.
А вышли из часовни при покойницкой — на тротуаре их ждала целая толпа, человек сто; подошла Лычкова, и все тронулись вслед за гробом. Женщины и девушки несли венок, цветы. Менкина краем глаза увидел, что Лычкова, шагавшая позади, несет в руке Паулинкин черный узелок. Всю дорогу не шел у него этот узелок из головы. И правда — в нем поместилось все, что осталось на земле от несчастной…
Американец все думал об этом — на похоронах люди всегда ведь растравляют себя мыслями о печальном; но даже когда вспоминал о том, как померла Паулинка, почему-то не ощутил прежнего ужаса. Он шел за гробом, а мысль его все время отвлекалась. Спиной он чувствовал, что сзади мерным шагом следует похоронная процессия. Как воинская часть, шагали люди, и не было печали или сокрушения в этой колонне, быть может, потому, что так много людей шло строгими рядами. Эти-то люди, шагавшие позади него за гробом Паулинки, и занимали все его внимание. И поэтому не мог он сам испытывать печали.
В конце улицы, ведшей мимо гимназии и упиравшейся в ворота кладбища, рядом с евангелической церковью, дощатым забором был обнесен строительный участок. На заборе чернел намалеванный дегтем вызов: «Где вы, коммунисты?» — Менкина уже слыхал, что коммунисты все-таки ухитряются отвечать на вызов — то серьезно, то насмешливо. Кое-где под этими заносчивыми словами кто-то наклеил ответ: «В гардисты подались!» Что, если и эти похороны — тоже такой ответ? Слишком много народу для обычной погребальной процессии… Не превратятся ли проводы Паулинки в манифестацию? В руках Лычковой черный узелок. Видно, ее это работа…
Священник наспех покропил яму в черной земле, чтоб черви не точили безбожно христианское тело, прочел молитву, прося бога с милостью принять пред лице свое христианскую душу. Священник исполнил обряд, как машина, могильщики, как машина, опустили в землю гроб и взялись за лопаты. И тут Лычкова подала рукою знак: стойте! Нельзя же так просто зарыть человека… То же ощущение испытывал и американец Менкина, но он боялся и не знал, как разрешить загадку смерти.
Лычкова заговорила:
— Все мы, Паулинка, которые собрались тут, живем, как ты жила, и погибаем, как погибла ты. Мы люди сознательные. Нас всех с тобою связывает одно чувство, одни классовые узы. У нас отнимают и убивают мужей — как у тебя. И детей наших отнимают и убивают — как у тебя. Теперь, когда ты кончила свою борьбу, спи спокойно. Мы — сознательные люди. И мы тоже тогда успокоимся, когда победим. Но не раньше. Это мы тебе обещаем. Возьми же узелок свой, Паулинка! — Она подняла узелок над головой, чтоб все видели. — У всех у нас свой узел горя, у всех изработанные руки. А больше нет у нас на свете ничего, как не было и у тебя.
Она выпустила узелок, и он, как некий странный ком земли, упал на гроб бесшумно, но именно потому все явственно услышали его падение.
— Паулинка, товарищ наш, когда-нибудь мы похороним и наш узел горя. Этого мы все хотим, и когда-нибудь добьемся этого. Обещаем тебе. Ну вот и все, Паулинка, а теперь спи спокойно!
Больше ничего не произошло. Подождали, пока могильщики засыпали Паулинку Гусаричку, слова никто не промолвил. Тогда накрыли головы — иной манифестации не было. Американец тоже мог быть довольным. Смерть Паулинки уже не казалась ему такой напрасной, когда он попробовал посмотреть на нее, как смотрели эти люди.
