Маргита все беспокоилась: куда подевался ее сын, что и на похороны не пришел. Даже согласилась остаться в городе на несколько дней — хотела повидаться с Томашем; да и, если женится, хорошо бы взглянуть, какую девушку он в жены выбрал. Американец ей о своих планах поведал, и Маргита охотно его слушала. Он подсел к ней, руку на плечи положил: мол, как-то теперь ей живется? Призналась Маргита: тоскливо немножко. Боится за душу сына. Изменился он как-то. Что-то засело у Томаша в голове, а говорит о другом. И когда она о нем думает — то уж не так, как прежде… Американец утешал ее — за душу Томаша бояться нечего. Такой человек, как Томаш, никогда ничего дурного не сделает, он верит ему… Слово за слово, и опять американец вернулся к своим замыслам. Собирается, мол, купить или арендовать заведение одно, трактир — золотая жила! «У ворот» называется. Там и пивной зал и, знаешь, Маргитка, большая гостиница с кафе. А то уж люди спрашивать его стали при встрече — неужели он так и думает жить, словно войне еще годы тянуться! Вот и Мотулько пристает, впрочем, она Мотулько не знает. И Минар, домохозяин-то нынешний, уже такие вопросы задавал. Менкина и не подумал бы, что в Минаре есть человеческие чувства. Намедни остановил меня, спрашивает — долго ли собираюсь жить, как пенсионер. Это, верно, жена его подослала. Говорит: а не заняться ли вам каким-нибудь делом? «Да ведь я, как сами знаете, американский гражданин», — отвечаю. А он мне: «И это, мол, можно уладить». Он-то и намекнул мне, что трактир «У ворот» как раз то, что мне надо. А может, просто хочет выжить меня из дому. Как знать. Или вдруг человек в нем заговорил? А заведение предлагает хорошее: еврею принадлежало. Берите, говорит, пока за гроши отдают.
По понедельникам, средам и пятницам мужчины ходили в баню. Парная баня Мичушко через день работала для мужчин, через день — для женщин. Естественно, баню больше посещала публика с рабочих окраин, жители старых домов, антисанитарных квартир, где не было ванных.
В последнее время и среди так называемой «гнилой интеллигенции» завелась мода ходить по понедельникам в баню. Эта забавная идея первому пришла в голову судье Стратти. Так как в то время во всем видели политику, то и посещениям парной бани приписывалось политическое значение. Так что ту горстку интеллигентов, что парились в бане вместе с рабочими, приверженцы словацкой государственности и гарды почитали вполне созревшей для лечения в Илаве. Но поскольку вряд ли возможно было донести на кого-то или арестовать кого-то за посещение бани, то таковое стало своеобразной формой протеста против того, что творилось в Словакии да и во всем мире. Недовольные интеллигенты со всеми удобствами протестовали по понедельникам в бане; наслаждаясь этим отдыхом для души и для тела, перебрасывались ироническими замечаниями обо всем на свете. И с каждым понедельником увеличивалось расстояние между посетителями бани, с одной стороны, а с другой — аризаторами, гардистами и вообще всеми, кто рассиживался в трех-четырех городских кафе, играл в карты и не вылезал из бара, как разбогатевшие выскочки.
В понедельник недовольный судья Стратти наткнулся у книжного магазина Ружички на другого недовольного: Лашут рассматривал в витрине книги, комкая рукой в кармане свернутые трубочкой газеты — все выходящие в Словакии газеты. Оба знали друг друга только в лицо. Однако для тех времен ничего странного не было в том, что судья подошел к Лашуту, смерил его пытливым взглядом, и носом втянул воздух, как бы принюхиваясь к политическому запаху, исходящему от этого столь же недовольного человека.
— Пойдемте в баню, — вдруг предложил судья.
Лашут огляделся, будто в тяжком похмелье. На площади зеленели березки под сенью развевающихся золотых одежд девы Марии, собравшейся вознестись. Удивленный взгляд Лашута как бы говорил, что если он не ошибается, то на дворе, судя по всему, славное время года — весна, а может, даже и лето.
— Слушайте, пойдемте в баню! — нетерпеливо настаивал судья Стратти. — Просто видно, что вы уже созрели…
— В баню? — не понимая, удивился Лашут.
Ужасная штука — идти сейчас в баню. С таким же основанием его могли пригласить в синагогу или на тот свет. Чепуха эта, правда, чем-то привлекла Лашута, но все же он не хотел соглашаться. Баня помещалась в темном, полном пара, подвале. А здесь, на земле, — зеленая весна, и уж она-то до страшного суда не изменит своим цветам, это одно несомненно. И Лашут не желал соглашаться с тем, что под землей, в бане, приемлемее, чем здесь.
— Право, пойдемте, — выпарите из себя всю мерзость, — уговаривал судья, зная, что мерзости не может не быть у Лашута в душе. — Выхаркнете всю пакость, что засела в горле у вас, во всем теле. Пойдемте! Уж больно пар хорош. Как в пекле.
