— Не понимаю, — произнес Стратти, — как коммунисты могут рисковать людьми. Их деятельность не имеет значения. Листовочки! И ради них обрекают своих людей на тюрьму. Я еще понимаю — сесть за решетку во имя великого чего-нибудь…
Лашут ничего против этого не возразил. Интеллигенты, знакомые Стратти, валялись на полках, поднимающихся как ступени, от пола до потолка. И казалось Лашуту, что тела их не более, чем сгустки пара в парном тумане. Его охватывало уже знакомое чувство безнадежности. Он признался сам себе, что ничем не отличается от этих интеллигентов, и громко спросил, повторив еще вопрос:
— Во имя великого? А что такое — великое?
— Да, вы правы, правы, — поспешно согласился с ним Стратти. — Если кто ставит свои личные делишки превыше всего — зачем же ему руку в огонь совать? Я тоже так думаю, но…
Судья Стратти и в мыслях своих словно на волнах качался. Он понимал — распространяя это и на себя, — что человеку, убежденному в собственной ничтожности, все прочее представляется еще более ничтожным.
— Ах, наплевать, — заключил он.
— Если плевать, то как следует, — подхватил Лашут. — Так ведь тоже можно думать.
— Можно, — опять согласился Стратти.
— А потому…
— Значит, вот что — великое дело: поднять все на воздух?
— Видимо, да.
— Да, но листовки — не взрывчатка, — бросил Стратти.
— А если? — возразил Лашут.
Но Стратти уже допускал, что ему, например, приятно читать на заборе красный ответ.
Едва-едва уговорил американец Маргиту, и она собралась с ним в город как бы на смотрины. Ее первым словом было:
— А Томаш?
— Уроки у него. Не может встретить нас.
— А его нареченная?
— И у нее уроки. Они ведь вместе учительствуют.
Подошли к гимназии, стали ждать. Вот хлынули на улицу ученики, вышли и учителя.
— Послушайте, а где учитель Менкина? — спросил одного из них американец.
Учитель ответил:
— Хотел бы я знать, где он. Уже несколько дней не приходит в школу. О нем совершенно ничего не известно.
Стало быть, зря ждали в тот день мать и дядя. Не дождались они Томаша и в следующие дни. Томаш не появлялся, словечка не передавал. Ни слуху о нем, ни духу. Куда девался? Все это время Маргита была как на угольях. Американец ей виллу, город показывал, в кино водил. Ничего не скажет Маргита — очень он о ней заботился. Только не для забав она приехала-то. Ни глаза ее, ни мысль ничего не воспринимали, раз не было Томаша. И среди такого множества народа даже невесту Томаша, и ту не встретили. Не на что было смотреть Маргите, не на что радоваться. Била она крылами, как спугнутая птица.
— Да посиди ты, Маргитка, не будь такая, словно первый раз в городе. Потерпи, — утешал, успокаивал ее американец.
Потом стал причину придумывать, отчего Томаш пропал. Видно, Томаш и Дарина слишком уж загляделись друг на друга. Да, с обоих это могло статься; загляделись, не видят, не слышат ничего вокруг. Ушли вдвоем, и весь мир забыли. Где-нибудь в горах милуются. Надо Маргите знать — нынешние молодые люди, право, не ждут родительского согласия или поповского благословения. А оба как раз в таком возрасте, что порвали б железные цепи, если б их врозь приковали. Так пусть же Маргита успокоится, поживет недельку без забот.
И чего плетет, глупости выдумывает! Не верит она ему, и все тут. Не такой Томаш человек, чтоб таился, от матери скрывал, что женится. И нареченная его, коли она порядочная, как говорят, тоже пришла, показалась бы. Уж, наверно, не такая она бессовестная, зачем обижать! Наверно, пришла бы, сказала: пусть ты деревенская бабка и сыну своему приказывать не можешь, а все же ты ему мать, так хоть знать-то тебе надо: беру я твоего сына на веки вечные, а сейчас мы с ним хотим удрать куда-нибудь, где нас никто не увидит, не услышит, не узнает.
— Ах не утешай ты меня, Янко, — говорила Маргита, — я-то знаю, неладно с ним. Знаю, знаю я это.
Кто скорей всего будет осведомлен о Томаше? Да директор, конечно!
К директору пойти Маргита не смела, чтоб не позорить сына — мол, как это так, что родная мать ничего о нем не знает, да и боялась она, очень боялась. И теперь, когда молилась за Томаша, воссылала за него свои молитвы-молнии или мысли о нем перебирала, оставалось после него пустое место, и с каждым разом пустота становилась пустынней. Ох, не дай бог, а, видно, зло ему приключилось. Делать нечего — побрела мать к директору.
— Пан директор, пожалуйста…
Один разок лишь глянула на него — и догадалась: знает, уже знает о Томаше директор!
А директор и не посмотрел на нее. Как услышал, что она Томаша мать, весь надулся, насупился, нахмурился, рассердился. Так и видно, что настроился обрезать: «Вот вам, женщина. Хороший сынок у вас». Директор уж и пальцы слепил, руки сжал, как разожмет руки, так и ударит ее страшным словом.
Просит Маргита милосердного слова:
— Пан директор, вы ведь начальник ему, скажите: Томаш, сын мой, где он?
Тут директор и впрямь руки разжал, по голове мать ударил:
— Арестован…
Только и сказал. Злобу, душившую его, так отфыркнул, чтоб не сказать еще большей жестокости.
