Тишина вернулась, но стала другой. Не уютной, а натянутой, звенящей от дурных предчувствий. Он обвёл взглядом стол. Бумаги Елены. Его почти сложенную мозаику. И отчётливо почувствовал, как невидимая рука только что смахнула с доски все фигуры к чёртовой матери.
Пустое ночное шоссе было чёрной, вязкой рекой, которую его фары резали на бегущие белые полосы. Дворники, надрываясь, счищали с лобового стекла потоки воды, и огни города расплывались в больные, лихорадочные пятна. Глеб вёл машину на чистом инстинкте, голова была пуста — только глухое, тяжёлое биение крови в висках.
Он увидел их издалека. Сине-красные всполохи беззвучно метались по мокрому фасаду музея, облизывая тонированное стекло и бетон. Сюрреалистическая картина: огромный, мёртвый саркофаг пытаются вскрыть цветными световыми скальпелями. Пронзительный вой сигнализации уже задушили, но её фантомное эхо, казалось, всё ещё дрожало в воздухе, смешиваясь с шумом дождя.
У входа его ждал молодой патрульный, вжавшийся под козырёк от промозглой сырости.
— Данилов, частный детектив, — Глеб на ходу сунул ему под нос удостоверение.
— А, да, нас предупредили, — парень кивнул, убирая руку от кобуры. — Проходите. Наши там.
Внутри было холодно и гулко, как в склепе. Несколько полицейских в мокрых, блестящих плащах топтались в главном зале, их ленивые голоса и скрип ботинок разносились под высоким потолком, отражаясь от стеклянных кубов. На их лицах была не тревога, а рутинная досада ночного вызова. Чей-то фонарик безучастно шарил лучом по тёмным углам.
Глеб прошёл мимо них, словно они были призраками. Его тянуло к эпицентру. К гигантским астрономическим часам, к молчаливому алтарю этой проклятой истории.
Он остановился перед ними. Дыхание замерло.
Картина поражала не хаосом, а его полным, хирургическим отсутствием. Стеклянный куб, защищавший механизм, не был разбит или повреждён. Его аккуратно вскрыли — одна из толстых панелей была снята и бережно прислонена к стене. На бархатной подставке у основания часов — ни единого осколка, ни следов взлома, ни разбросанных инструментов.
Просто пустота.
В самом сердце ажурного, нечеловечески сложного переплетения золотых и серебряных шестерён, циферблатов и рычагов зияла дыра. Правильной, почти идеальной прямоугольной формы. Целая секция, размером с два сжатых кулака, была извлечена. Не выломана. Не вырвана с мясом. Извлечена.
Глеб медленно обошёл часы. Полицейские за его спиной о чём-то тихо переговаривались, но он их не слышал. Он опустился на колено, почти касаясь лицом холодного стекла. Прикрыл глаза, втянул воздух, отсекая все посторонние запахи.
И уловил его.
Едва заметный, летучий, почти медицинский запах. Не вековая музейная пыль. Не густое, сладковатое машинное масло. Не запах короткого замыкания.
Это был чистый, химический укус изопропилового спирта. Растворителя, которым пользуются часовщики и реставраторы для деликатной очистки механизмов. Запах стерильной операционной.
Глеб медленно выпрямился.
Это была не кража. И не вандализм.
Это была хирургия.
Кто-то пришёл сюда не для того, чтобы крушить. Он пришёл, чтобы ампутировать. Забрать одну, конкретную, жизненно важную часть. И этот кто-то обладал знаниями, инструментами и твёрдой рукой хирурга. Или реставратора.
Тень подозрения, тяжёлая и холодная, как могильная плита, снова качнулась в сторону Марины Солнцевой. Но это было слишком просто. Слишком, блядь, очевидно. А значит — ложь. Его собственная, выстраданная до крови аксиома.
— Что у вас? — раздался за спиной знакомый голос капитана полиции, немолодого, отёчного мужчины с глазами, полными вселенской усталости.
— Ничего, — ответил Глеб, не оборачиваясь. — Ничего, что могло бы вам помочь.
Романа выдернули из тёплой постели. Даже в три часа ночи, в состоянии шока, он умудрялся выглядеть безупречно. Идеально отглаженная сорочка, наспех накинутый на плечи кашемировый кардиган. Лицо было бледным, как старый пергамент, но не от страха. От сдерживаемой, священной ярости.
Они сидели в его кабинете, пахнущем старыми книгами и лимонной полиролью. Глеб стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Капитан грузно уселся за стол Романа, лениво перебирая какие-то бумаги.
— Итак, Роман Аркадьевич, — начал капитан голосом человека, который предпочёл бы сейчас смотреть сон про рыбалку. — Вы покинули здание музея в час ноль семь. Сигнализация сработала в два ноль три. Почти час разницы.
— Я работал, — голос Романа был напряжён, как струна, но ровен. — Систематизировал каталоги для предстоящей выставки. Моя работа не заканчивается ровно в шесть вечера.
— Удобно, — бросил Глеб со своего места.
Роман метнул в него взгляд, полный плохо скрываемого презрения.
— Что именно вам кажется удобным, детектив? То, что я единственный, кто пытается сохранить здесь порядок после того, как ваш… покойный…