— Хватит о наследии, — Глеб оттолкнулся от косяка и шагнул в свет. Его голос стал резким, лишённым усталости. — Кто-то только что выпотрошил ваш главный экспонат. Выпотрошил, Роман. Вы ненавидели то, чем занимался Корт. Вы считали его изыскания ересью. Сломать его любимую игрушку — идеальный способ остановить это безумие, не так ли?
Роман вскочил так резко, что его кресло откатилось назад. Его выверенное спокойствие треснуло, как тонкий лёд.
— Сломать?! — в его голосе зазвенели слёзы праведного гнева. — Вы… вы сказали «сломать»?! Этот механизм — апофеоз… квинтэссенция человеческого гения! Я хотел уничтожить ересь Корта, да! Его бумаги, его бредовые, антинаучные теории! Я бы сжёг его архив дотла, слышите?! С наслаждением! Но повредить
Он ткнул пальцем в сторону зала, откуда они пришли. Его палец дрожал.
— Да это… это всё равно что вырвать страницу из Библии Гутенберга! Это варварство! Это…
Он задохнулся, не в силах подобрать слова, его лицо исказилось от неподдельного ужаса.
Глеб смотрел на него. Внимательно, не мигая. И его паранойя, его натренированный на ложь внутренний детектор, молчал. Этот человек не играл. Почти религиозный трепет в его глазах, неподдельный ужас от самого слова «повредить» — это было настоящее. Он был фанатиком, интриганом, снобом, готовым на донос и подлог ради кресла директора. Но не на осквернение своей святыни. Нет.
Эта версия рассыпалась в пыль прямо на глазах. Ещё один тупик. Ещё одна простая разгадка, оказавшаяся ложью.
Капитан тяжело вздохнул, явно теряя интерес к театральным эффектам куратора.
— Ладно, успокойтесь, Роман Аркадьевич. Кто ещё имел доступ? Ключи? Коды?
— Только я, Корт и… и служба безопасности, разумеется, – Роман медленно опустился в кресло. Ладонь сама прошла по лицу, будто стирая остатки ярости.
Глеб подошел ближе, его голос снова стал тихим, вкрадчивым. Он давил почти по инерции, пытаясь нащупать хоть что-то в этой вязкой темноте.
— А кто еще знал, как вскрыть сам механизм? Как его разобрать? Кроме вас и Марины Солнцевой?
Роман поднял на него глаза. И в них мелькнуло что-то новое. Не ярость, не страх. Горькая, злая усмешка.
— Знал? — переспросил он тихо. — Детектив, вы абсолютно ничего не понимаете. Я видел её. Солнцеву. За несколько дней до… до всего этого.
Он сделал паузу, словно смакуя момент.
— Она работала с часами. Официально — плановая реставрация. Я наблюдал за ней через камеры. Она думала, никто не видит. Она не реставрировала их. Она их… – он на секунду задумался, подбирая слово, – она их допрашивала.
Глеб замер.
— Её пальцы не чинили, они летали над шестернями, касались, пробовали, искали что-то. Глаза горели. У неё был такой же взгляд, как у Корта в последние месяцы. Она была одержима не меньше него. Она не защищала механизм, детектив. Она пыталась его вскрыть.
Слова Романа упали в тишину. Тяжёлые, как камни в глубокий колодец. Глеб стоял неподвижно, чувствуя, как под ногами исчезает последняя точка опоры.
Марина.
Не жертва. Не хранительница.
Охотник.
И он, Глеб Данилов, всё это время вёл за нос не только её, но и самого себя.
Рассвет был серым и неохотным, как признание под пыткой. Дождь прекратился, оставив после себя мокрый, блестящий асфальт и свинцовое, низкое небо, давившее на город.
Глеб стоял у окна в своей квартире. Кофе в чашке давно остыл, превратившись в горькую, чёрную жижу. Он не спал. В голове вместо мыслей был гул, как от потревоженного улья.
Он отошёл от окна к стене, превращённой в импровизированную доску расследования. Фотографии. Вырезки. Схемы. Листы с его корявым, рваным почерком. Он смотрел на труд последних дней и видел лишь мешанину… бессмыслицу.
Всё смешалось.
Он взял со стола фотографию Елены. Холодное, красивое, насмешливое лицо. Убийца? Да. Почти наверняка. У неё был мотив — унижение, превратившееся в ядовитую ненависть. У неё были знания — её собственные записи были чертежом убийства. У неё была возможность. Но она была искусствоведом, историком. Не механиком-виртуозом. Нет.
Он перевёл взгляд на фото Марины. Спокойное, сосредоточенное лицо. Чистые, точные руки. Вор? Теперь это казалось пугающе логичным. Она не просто реставратор. Она — охотник. Одержимая, как и Корт. Но зачем ей красть деталь сейчас? Её вот-вот должны были выпустить под его поручительство. Зачем этот идиотский риск? Если только… она работала не на себя.
Его взгляд скользнул к распечатке с фотографией Игоря Зимина. Непроницаемое лицо человека, для которого культура — это актив, а знание — угроза. Хранитель. Его цель — не найти, а скрыть. Нанять специалиста высочайшего класса, чтобы тот изъял ключевую деталь и навсегда оборвал гонку — это был его стиль. Холодный, прагматичный, безжалостный. Могла ли Марина работать на него?
Глеб закрыл глаза и с силой потёр переносицу.
Чёрт. Чёрт. Чёрт.
Фундаментальная, идиотская ошибка. Он искал одного человека. А их было несколько. Они сплетались, расходились, путались в узел, который он пытался разрубить вместо того, чтобы распутать.
Убийца и вор.
Это не обязательно одно и то же лицо.
Мысль была простой, очевидной и оттого оглушающей.