В доме стало совсем тихо. Кэт, позанимавшись с гувернанткой, убегала к отцу. Мадемуазель Леру в крааль, похоже, не приглашали. Она также перестала сопровождать Кэт и Ретта на верховых прогулках.
Скарлетт не обращала на это внимания. Ее намного больше волновало то, что вместе с Реттом она теряет дочь, но поделать ничего не могла. Кэт не из тех, кому можно приказать ходить куда-то или не ходить. Скарлетт предложила дочке вдвоем съездить на рождество в Чарльстон, но та наотрез отказалась, и Скарлетт тоже не поехала.
На нее навалилась страшная апатия. Она понимала абсурдность ситуации и знала, что изменить ее может только сама, но не находила сил решиться на что-то. Переехать в Чарльстон, подать на развод и пусть Ретт остается на плантации, живет, как вздумается? А как же Кэт? Или пойти, взять Ретта за руку и силой привести в дом? Но ведь он не пойдет… Это в первые месяцы он был послушным, будто ребенок.
Так прошла неделя. Скарлетт ходила хмурая, все вокруг ее раздражало, и частенько она срывала зло на прислуге. Дочь она видела только во время еды и перед сном, Ретта за это время не видела ни разу.
Утром двадцать третьего декабря ей пришло в голову, что надо попробовать убедить мужа хотя бы рождественский вечер провести как положено, в кругу семьи. Быть может, после он не захочет возвращаться в свою плетеную лачугу? Решив, что говорить с ним лучше в присутствии Кэт, Скарлетт накинула короткий жакет, отороченный мехом, и отправилась в восточную часть сада.
Однако в краале ни мужа, ни дочери не оказалось. Маленькой лодки тоже не было на обычном месте. Она оглядела озеро – пусто. Посчитав, что они поднялись вверх по ручью, Скарлетт повернула обратно, к дому.
Кэти давно уговаривала отца подняться к болотам вверх по Сухому ручью, пока он полноводный. Сегодня Ретт согласился и прихватил с собой ружье в надежде пострелять уток. Время от времени со стороны болота из камышей взлетала утка, которую вспугнул плеск весел. Ретт вскидывал ружье, раздавался выстрел, и подстреленная птица падала в воду. Отец посадил Кэти на весла, она подгребала к трепыхающейся утке, он вылавливал ее и скидывал на дно лодки. Там, вытянув безжизненные шеи, уже лежали четыре селезня.
Утка, настигнутая пятым выстрелом, упала далеко в камыши. Стоя на носу, Ретт раздвигал заросли ружьем, высматривая потерянную добычу.
– Смотри, папа, там что-то шевельнулось! Наверное, это она, – указала Кэти на камыши, придавленные в этом месте едва торчащим из воды корявым бревном.
Ретт разглядел в гуще трепыхающегося селезня.
– Сдавай назад! – приказал он.
Кэти, научившаяся ловко управляться с лодкой, сделала пару гребков, выпустила весла и перебралась на корму. Ей хотелось самой достать утку и, пытаясь дотянуться до нее, она перевесилась через борт.
– Погоди, я сам! – пытался остановить отец, но Кэт не послушалась.
Перехватив ружье, чтобы ловчее балансировать в неустойчивой лодчонке, Ретт сделал по днищу два шага. Кэт все не могла дотянуться и, желая обрести устойчивость, оперлась рукой на бревно. От ее легкого толчка оно подалось – и вдруг на месте выступающей из воды коряги разверзлась ужасающая пасть с розовым зевом и страшными зубами.
Выстрел раздался одновременно с криком Кэт. Пасть захлопнулась, передние зубы аллигатора сомкнулись на детской руке. Спустя секунду Кэт очутилась в воде вместе с бьющимся в конвульсиях чудовищем. Зарычав, как раненый лев, Рет спрыгнул с лодки и, стоя по пояс в воде и обхватив аллигатора за шею, бил и бил ножом ему в глаз. Наконец тот замер и челюсти его разжались.
Пока находилась в плену трепыхающейся рептилии, девочка наглоталась воды, и когда отец вернул ее в лодку, казалась бездыханной.
– Кэт, доченька, очнись! – кричал Ретт, теребя ее за щеки.
Заметив, что из полураскрытого рта тонкой струйкой вытекает илистая вода, Ретт поторопился перевернуть Кэт лицом вниз и, положив грудью к себе на колено, нажал на спину раз, другой, третий… Вода толчками выливалась изо рта девочки, она закашлялась и пошевелилась.
– Бог мой, как ты напугала меня, котенок, – облегченно выдохнул Ретт, обнимая ее.
Кэт крепко прижалась и показала окровавленную руку.
– Папочка, как больно!
– Тихо, сейчас, сейчас…
Не отрывая глаз от ужасной раны, Ретт пересадил Кэт на сиденье, стянул с себя куртку и мокрую рубашку. Чтобы оторвать рукав, ему пришлось применить зубы, лишь тогда мокрая ткань подалась.
– Потерпи, Кэти…
Скрутив рукав в жгут, он перетянул им руку дочери выше места укуса, затем остатками рубашки замотал рану. Грубая повязка сразу набухла от крови.
– Потерпи, котенок, – твердил и твердил Ретт, хватаясь за весла и яростно, как одержимый, гребя в сторону озера.
Кэт сидела без звука, здоровой рукой вцепившись в борт и крепко сжав побелевшие губы. Зеленые глаза ее потемнели от боли.
– Сейчас, сейчас, потерпи, моя принцесса…
Лодка еще не достигла причала, а Ретт уже выскочил из нее прямо в воду. Подхватив дочь на руки, он рысцой припустил к дому. На подходе к террасе стал громко кричать:
– Скарлетт! Где ты, Скарлетт?
