— Красотка Уотлинг лучше тех, кто ее осуждает. Прости меня, Джон, но не стоит ставить под сомнение мои мотивы. Справедливость должна быть восстановлена: Шэд Уотлинг распускает обо мне гнусную ложь, и я вызвал его на дуэль.
Джон с трудом выговорил:
— Ретт, если бы не Вест-Пойнт…
— Ты имеешь в виду мое отчисление? Это всего лишь последний, наиболее заметный позор. — Ретт сжал руку своего приятеля, — Надо ли перечислять все свои падения и ошибки? Да их больше, чем… — Он устало покачал головой. — Меня воротит от всего этого, Джон. Стоило просить кого-то другого стать моим секундантом?
— Черт бы тебя побрал совсем! — выругался Джон.
Джон Хейнз и Ретт Батлер познакомились в школе Кэткарта Пурьера в Чарльстоне. К тому времени, как Ретт отбыл в Вест-Пойнт, Джон Хейнз уже вошел в судоходный бизнес отца. После отчисления и возвращения Ретта Джон время от времени встречал друга на улицах города. Порой Ретт бывал трезвым, чаще — нет. Видеть человека с природной грацией Ретта неряшливым, воняющим перегаром Джону было тяжело и неприятно.
Джон Хейнз относился к тем молодым южанам из хороших семей, которые словно губка вбирают в себя представления о гражданской ответственности. Джон являлся членом приходского совета церкви Святого Михаила и самым молодым учредителем балов Общества святой Сесилии. Несмотря на то что Джон завидовал темпераменту друга, он никогда не сопровождал Ретта и его приятелей — повес из компании полковника Раванеля — по их ночным адресам: в бордели, игорные дома и питейные заведения.
Понятное дело, Джон был удивлен, когда в один прекрасный день увидел Ретта Батлера в своей компании «Хейнз и сын», да при этом еще с просьбой помочь ему в деле чести.
— Ретт, где же твои друзья? Эндрю Раванель? Генри Кершо? Эдгар Пурьер?
— Ты будешь трезвее, Джон.
Прямо скажем, не многим, будь то мужчина или женщина, удавалось устоять перед бесшабашной улыбкой Ретта. Джон Хейнз не был в их числе. Пожалуй, Джон и вправду был занудой. Он узнавал о скандалах, занимавших Чарльстон, последним, когда местному обществу эта тема успевала надоесть. Если Джон повторял чью-нибудь остроту, то неизбежно сбивался. Матери в Чарльстоне считали Джона Хейнза неплохой партией, но дочери подсмеивались над ним, прикрываясь веером..
Однако Джон Хейнз уже дважды был секундантом на дуэлях. Если долг стучался к нему в дверь, Джон всегда был наготове.
Дамба Броутонской плантации представляла собой широкую земляную насыпь, отделяющую рисовые поля от реки. Экипаж немного покачнулся, свернув с дамбы в поля.
Никогда еще Джон Хейнз не чувствовал себя столь беспомощным. Это дело — это безобразное, смертельно опасное дело — все равно свершится, что бы он ни пытался предпринять. Честь должна быть удовлетворена. И теперь не Геркулес сидел на козлах — поводья держали костлявые руки Чести. В шкатулке из красного дерева лежали не пистолеты Хаппольда сорокового калибра, а сама Честь, готовая плюнуть в лицо. Пошлый мотивчик крутился в голове Джона: «Я полюбил бы тебя, Сесилия, не люби я честь больше»…
Какая глупость! Шэд Уотлинг считался лучшим стрелком в Низинах. Они свернули на заросшую кустарником аллею, по которой так редко проезжали, что испанский мох задевал крышу экипажа. Геркулес иногда приподнимал спускающиеся низко ветки, чтобы экипаж мог проехать.
И тут вдруг Джон припомнил историю про Шэда Уотлинга и козодоя.
— Ах, — Ретт втянул в себя воздух, — чувствуешь? Запах болота — рогоз, мирт, морская астра, болотный газ, грязь…
Мальчишкой я здесь пропадал целыми днями, точно индеец, — Улыбка на лице Ретта исчезла при этом воспоминании, — Позволь попросить об одной услуге. Ты знаком с Тунисом Бонно?
— Свободным цветным рыбаком?
— Увидишь его — спроси, помнит ли он тот день, когда мы ходили до Бофора. И попроси помолиться о моей душе.
— Свободного цветного?
— Мы вместе выросли здесь на реке.
Неясный свет начал просачиваться в окно экипажа. Ретт выглянул наружу.
— Вот и приехали.
Джон откинул крышку карманных часов.
— Солнце встанет через двадцать минут.
Место для дуэли было лугом в три акра, окаймленным мрачными кипарисами и дубами, с которых свисали бороды мха. Луг тонул в тумане, откуда доносились хриплые крики пастуха, скликающего коров: «Суу-и! Су-кау! Су-кау!»
Ретт вышел из экипажа, потирая от холода руки.
— Итак, мой конечный пункт назначения. В детстве я, конечно, мечтал о славе, но не о такой.
Коровы мычали где-то в тумане.
— Мы ведь не хотим подстрелить корову, верно? — Ретт потянулся. — Отец был бы вне себя, подстрели мы одну из его коров.
— Ретт…
Ретт положил руку на плечо Джона Хейнза.
— Ты мне нужен, Джон, и я верю, что ты все сделаешь правильно. Но, пожалуйста, избавь меня от своих в высшей степени разумных советов.
