Макс Брод — один из крупнейших представителей «пражской школы» немецких писателей (Кафка, Рильке, Майринк и др.), он известен у нас как тот самый человек, который не выполнил завещания Франса Кафки — не уничтожил его рукописи, а отправил их в печать. Между тем Брод был выдающимся романистом, чья трилогия «Тихо Браге идет к Богу» (1916), «Реубени, князь Иудейский» (1925) и «Галилей в темнице» (1948) давно и справедливо считается классической.Макс Брод известен у нас как тот самый человек, который не выполнил завещания Франца Кафки: велено было уничтожить все рукописи пражского гения, вместо этого душеприказчик отправил их в печать. И эта история несправедливо заслонила от нас прекрасного романиста Макса Брода, чей прославленный «Реубени, князь Иудейский» повествует об авантюрной судьбе средневекового уроженца пражского гетто, который заявился ко двору Папы Римского якобы в качестве полномочного посла великого государства евреев, затерянного в аравийских песках — и предложил создать военный союз с целью освобождения Святой земли…
Светает.
Дымчатые утренние сумерки зимнего дня. Ласковыми словами мать уговаривает маленького Давида проснуться. Еще совершенно темно и холодно. Но нельзя же спать так долго: перед уходом в школу на целый день нужно еще посидеть час дома за ученьем.
…Не для всех детей это обязательно. Другим, может быть, достаточно и одной только школы. Но тебе, сыну такого ученого и святого человека…
И вот нежный, бледненький десятилетний мальчик сидит, ежится от холода, жуткий, как сами сумерки. Сидит и учится.
Он забрался коленками на кресло, — иначе ему не достать высокого стола. Обоими локтями он уперся о стол, кулачки прижал к щекам — так ему удобнее.
«И ты должен любить всевечного Господа твоего всем твоим сердцем и всею душою, и всеми силами».
К этому примечание: «Всем твоим сердцем — значит обоими побуждениями — хорошим и дурным».
Мальчик прерывает чтение.
Он не понимает. Снова читает громко, нараспев, подчеркивая отдельные слова, как это делают взрослые, когда спорят из-за какой-нибудь фразы в мишне: «Ты должен любить всевечного… и дурным побуждением»…
Он не понимает.
Голова его пылает. Громко растягивает он последнюю ноту и громко спрашивает еще раз: «А также и дурным побуждением?»
Но едва умолкает звук его голоса, как внезапно его охватывает страх. Такое эхо проносится по пустой комнате. Мальчик боится ночных призраков. Правда, он знает, что они бессильны над ним, пока он занимается священным учением.
Но вот остановился, он не в состоянии дальше думать.
Разве не прозвучали его слова как формула заклинания?
Темные силы надвигаются на него… мальчик пугливо озирается на косяк двери: там в серебряной капсуле прибит «мезузе» — пергамент со стихами из Писания. Мимо него не может пройти ни один призрак. Но что, если в «мезузе» ошибка? Если там не хватает хотя бы одной только буквы или даже маленькой частицы буквы? Это ведь может случиться, а тогда вся формула ничего не стоит, тогда злые духи смеются над ней.
Ребенок делает резкое движение рукой, словно обороняясь.
Свечка на деревянном столе мигает.
Давид вздрагивает: рядом совершенно отчетливо раздался стук.
Рядом сидит отец и занимается учением. Отец постоянно сидит за учением. С пяти часов утра он сидит за книгами и засыпает только после полуночи. Он засыпает за тем же столом, за которым занимается. Одну руку он кладет на книгу, другой рукой подпирает голову: так он спит каждую ночь и бранится, если его не разбудят через три часа.
Ведь каждые шестьдесят дыханий сна есть предвкушение смерти, и благочестивые не должны этого испытывать. Только по пятницам, в ночь на субботу, отец ложится в постель, но и этим он исполняет завет религии, — отец ничего не делает иначе как во исполнение заветов религии.
Мальчик боится Лилит, царицы всех ночных призраков, Лилит — жены Самоэля. Лилит подвергает испытанию души самых возвышенных людей. Даже Адам некоторое время жил с ней, когда после грехопадения он отвратился от Евы, но потом он вернулся к Еве, и с тех пор Лилит ненавидит всех детей Евы, людей же с возвышенной душой она особенно ненавидит…
Давид совсем не удивится, если огненная женщина Лилит проникнет в комнату отца.
Снова шум.
Мальчик не в состоянии дольше оставаться один. Он открывает дверь в комнату отца и молча останавливается на пороге. Так делает мать. Никто в доме не решается заговорить с отцом первый, обыкновенно ждут у двери, пока отец не заметит вошедшего.
Но отец совсем не сидит за столом. Он вскочил и отодвинул кресло. Одной рукой он обхватил длинную серебристую бороду, которая доходит у него до пояса, другую, с растопыренными пальцами, поднял вверх, губы у него побелели, как борода, хотят что-то сказать, но не могут.
Мальчик подбегает к окну, на которое обращены широко раскрытые глаза старца.
Внизу, на дворе, занесенном снегом, лежат дрова. Темная фигура крадется между штабелями дров и перелезает через стену.
Вот оцепеневшее от ужаса тело отца оживает. Он стремительно открывает окно, высовывается в него и кричит изо всех сил вдогонку исчезающей фигуре:
— Гефкер!
Давид понял: «гефкер» — это значит бесхозяйное имущество. Отец объявил дрова, лежащие на дворе, бесхозяйным имуществом, для того чтобы предупредить грех, связанный с кражей. Не вор испугал его, а отвратительный грех, который должен был совершиться. Вор убегает, но это уже не вор, а простой бедный еврей, который взял из бесхозяйного имущества ровно столько, сколько нужно для его потребностей.
И снова отец сидит за столом; красивое лицо с правильными чертами приняло свое обычное спокойное выражение. Давид хочет спросить объяснения трудного места. Но разве можно мешать отцу? И он снова тихонько, на цыпочках возвращается в свою комнату.
