Сегодня утром Корсаков вместе с супругой президента были в ЦКБ. То, что сказал главный врач ему, не имела права пока знать даже жена. Состояние президента резко ухудшилось, в лучшем случае он может прожить еще сутки, полтора.
— Вы должны сделать все, чтобы максимально возможно продлить его жизнь, так как от этого будет зависеть судьба России, — жестко сказал ему генерал, и у академика вмиг высыпали на лбу капли пота. Хоть он и был врачом, но врачом не простым, разбирающимся в том, что такое смерть руководителя государства.
А трагедия генерала Корсакова заключалась в том, что он был так же одинок, как и президент. И сейчас, находясь в сложнейшей ситуации, он никому, даже из своего окружения, не мог доверить информацию о состоянии здоровья президента и должен готовиться к чрезвычайной ситуации так, чтобы не привлекать внимания и не выдать самой большой тайны до поры до времени. Он не мог прямо позвонить Лобанову, так как президент ревниво относился ко всем претендентам на его место, соответственно должен был вести себя и Корсаков. И попытка прямого выхода на Лобанова могла не только кончиться ничем, но и дать тому возможность догадаться о катастрофическом состоянии здоровья президента.
И Лобанов не шел на прямой контакт, так как не знал реакцию Корсакова, а раскрывать прежде времени карты — значит обречь себя на поражение. Но, видимо, судьбой было предопределено им встретиться. Кравцов поехал после совещания домой. Было почти 24 часа, но Александр Петрович позвонил генералу УОП Шилову домой.
— Сергей Сергеевич, здравствуй, извини, что поздно, — сказал Кравцов, услышав в трубке голос Шилова.
— Здравствуй, Саша, да ничего не поздно, я только десять минут как приехал домой, — ответил Шилов.
Кравцов, отринув установленные правила этики и дипломатии, сказал:
— Сергей Сергеевич, есть настоятельная необходимость встретиться завтра утром.
— Хорошо, — ответил Шилов, — приезжай завтра утром прямо в Кремль, к 9 часам, пропуск тебе будет заказан.
Жена президента осталась в Центральной клинической больнице, чтобы быть рядом с мужем. Для нее в соседней пустой палате подготовили постель, чтобы она могла отдохнуть после непрерывного пребывания в палате №1. В 22 часа президенту сделали необходимые инъекции, стимулирующие жизнедеятельность. Постоянно в готовности номер один находилось шесть врачей и восемь медсестер.
Спустя 20 минут веки президента дрогнули, но сил поднять их у него не было. Жена не увидела дрогнувших век супруга, она сидела у койки, опустив от усталости голову и держа его руку в своей. Видимо, умирающий организм, аккумулировав остатки сил, откликнулся на введенные мощные стимуляторы и, как бы воспарив по воздуху, приближался, как из тумана, к какому-то рубежу. Но этот проблеск возврата мыслительной деятельности был таким крошечным, что никак не отразился на работе многочисленных приборов, подключенных к нему. Он так и остался в эти последние часы жизни один на один с собой.
Он и в реальной жизни был одинок, естественно, не считая самых близких и семьи. Но всем всегда было чего-то нужно от него. Только два человека ничего и никогда у него не просили для себя: жена и его ближайший помощник — Корсаков. Президент никогда не считал его просто охранником, потому что он был для него именно помощником во всех его делах, другом во внерабочее время, если удавалось его найти, и соратником во всех его победах и поражениях.
Слабые биотоки поднимали из глубин памяти мозга умирающего президента пласты его нелегкой жизни московского периода. Как в калейдоскопе, мелькали события его борьбы с прогнившей московской партократией, погрязшей в воровстве, коррупции, уничтожении любого инакомыслия, а тем более попыток вывести их под свет юпитеров.
"Эти мои попытки, — думал он, — нашли широкий отклик у народа и звериную злобу у высшей партноменклатуры. Только работая первым секретарем Московского горкома КПСС, я понял, какую сеть бандократии создал в Москве бывший ее партайгеноссе Гришин, он же Гриссель, при поддержке Политбюро.
Чтобы порушить эту мафиозную организацию, я начал снимать первых и вторых секретарей райкомов партии, но вместо одной воровской головы вырастала такая же. Все прогнило сверху донизу, поэтому кадровые перестановки не давали результатов, но тем не менее кое-какие связи я им нарушил. Выбиваемые из общей цепи (райком — горком — ЦК — Политбюро) звенья нарушали установленный режим функционирования этого коррумпированного монстра, что повлекло за собой большие финансовые убытки. Это и привело к моему изгнанию из Политбюро, из горкома", — проносились обрывки его мыслей о том периоде.
