Дрю Андерсон наконец-то может быть в безопасности. Она ходит в самую большую Школу на континенте и начинает учиться тому, что значит быть светочей — наполовину вампиром, наполовину человеком, и все же смертной. Если она выживет после обучения, она сможет занять свое место в Братстве, сдерживая вампиров и защищая обычных бессознательных людей. Но паутина лжи и предательства все еще плетется вокруг нее, даже когда она думает, что может немного расслабиться. Ее наставник Кристоф пропал, ее почти-парень ведет себя как-то странно, а нанятые телохранители, похоже, знают больше чем им следовало бы. А тут еще атаки вампиров, странные ночные визиты, и взгляды, которые все продолжают отвешивать ей... Как будто она должна что-то знать...или как будто ей грозит опасность.Кто-то в высших кругах Братства является предателем. Они хотят, чтобы Дрю умерла, но для начала они хотят знать, что она помнит из той ночи, когда умерла ее мать. Дрю не хочет вспоминать, но ей, скорее всего, придется — особенно с тех пор, как Кристофу грозит смертная казнь по возвращении. И единственный, кто может спасти его — это Дрю. Проблема в том, что когда она вспомнит все, она может не захотеть...
Лилит Сэйнткроу
Ревность
Пролог
Я лежу на узкой односпальной кровати, в комнате, не больше, чем шкаф, в совсем крошечной квартирке. Листы бумаги, в которых я рисовала во время путешествия, острыми углами упирались мне в грудь. Я прижала их сильнее. За окном грохот Бруклина напоминал большого спящего зверя. Это движение на расстоянии, разговаривающее на своем безъязычном ворчании. Они вернулись с чистки крысиного нашествия, и они измождены. Снаружи приоткрылась дверь, я слышу звон бокалов, как наливается жидкость, и снова раздается голос моего отца.
— Ты должен, Огаст. Я не могу оставить ее где-либо еще, и я должен...
Огаст прервал его.
— Боже мой, Дуайт, ты знаешь как это опасно! А она еще просто ребенок. Зачем оставлять ее со мной?
Я прильнула к подушке. Это была подушка Огги. Он постелил кровать для меня, только в этой спальне было как в коробке из-под печенья. Они с папой думали, что я сплю. Я сделала глубокий вдох. Здесь пахло, как в месте, где жить может только мужчина — спёртым и испорченным дыханием от сигаретного дыма.
Стопка хлопнула по столу. Папа пил Джим Бим, и если он делал это быстро вместо того, чтобы потягивать, то ночка будет долгой. Огги припал к водке.
— Ей безопаснее всего здесь. Я должен сделать это! По... по веским причинам.
— Элизабет не стала бы...
Мои маленькие уши сонно навострились. Папа никогда много не говорил о маме. И, видимо, сегодня вряд ли собирался.
— Не надо, — стекло снова звякнуло — горло бутылки ударилось о бокал. — Не говори мне, что она сделала бы, а что нет! Она мертва, Доброслав! Моя маленькая девочка это всё, что у меня осталось. И она будет здесь. Думаю, я отправлюсь за ублюдком в Канаду, и когда я вернусь...
— А что если не вернешься, Дуайт? Что после этого я буду делать?
— Ну тогда, — сказал папа тихо, — она будет наименьшей проблемой из всех. Тем более у тебя есть друзья, которые знают, что делать.
— Нет никого, кому я могу доверять, — слова Огаста звучали угрюмо. — Ты даже не имеешь понятия, против кого идешь. Я мог бы связать тебя и попытаться остановить.
— Тебе придется убить меня, Огги. Перестань давить на больное, не при моей маленькой дочери, — неприкрытый гнев звучал в его словах. Если бы я была там, то испугалась бы. Когда отец говорил так, это означало, что лучше оставить его в покое. Он никогда не был жестоким, но хладнокровие и тишина, когда он был таким, не могли принести комфорта. — К тому же, это может оказаться охотой на другого дикого олуха. Скользкий ублюдок.
— Мы этого не знаем, — пробормотал Огаст. Это был не вопрос. — Месяц. Вот сколько я смогу продержаться, не сказав никому, Андерсон. И я делаю это не ради тебя. Это девочка заслуживает быть среди своих.
Снова тишина, и я почти могла видеть, как папины глаза белеют. Вся глубина голубого исчезает, и он выглядит так, будто его отбелили.
— Я и есть свой. Я ее родственник. Я знаю, что будет лучше для нее.
Я хотела подняться, протереть глаза, и выйти на кухню. Потребовать, чтобы они объяснили, что здесь происходит. Но я была всего лишь ребенком. Какой ребенок может подняться и требовать, чтобы ему что-то рассказали? К тому же, я не понимала и половины из того, что знала сейчас.
Я до сих пор не знала достаточно.
Когда я проснулась на утро, Огги поприветствовал меня почти сгоревшим омлетом. А по выражению его лица, я поняла, что папа уже уехал. Тот ребенок просто пожал плечами, зная, что папа вернется, и решал, что теперь делать с завтраком. Тот ребенок знал, что все будет в порядке.
Ребенок, которым я стала теперь, знает лучше.
Глава 1
Протяжный, отчаянный вой пронзил ночь.
Полагаю, этот звук можно было бы принять за сирену, если проигнорировать то, как она пронзила вас и как стеклянными пальцами вырывало из головы саму вашу суть. Крик был полон крови, горячего мяса и холодного воздуха. Я резко выпрямилась, толкая тяжелые бархатные покрывала в сторону. Моё левое запястье болело, но я встряхнула им и выскочила из кровати.
Я схватила свитер с пола и резко продела его через голову, радуясь, что не носила серьги. Пол, покрытый паркетом, холодил босые ноги; я бросилась через комнату и чуть не столкнулась с дверью. Открыла все замки неловкими пальцами. Синий стеклянный ночник освещал комнату достаточно для того, чтобы позволить мне не спотыкаться о незнакомую мебель. Я приехала сюда совсем недавно и ничего конкретно не запомнила.
И вряд ли долго пробуду. Учитывая тот факт, что все пытаются меня убить.
Тонкие голубые линии защиты вспыхнули в углу моего видения. Я поставила ее в первую же ночь приезда, и тонкие линии потрескивающего синего цвета сталкивались вместе в сложные узлы, вспыхивая только на краю видимости. На остатке пути я проснулась окончательно и прокляла дверь, вой до сих пор звучал в моей голове.
