Он светит фонариком вокруг. Из стен, пола и потолка торчат какие-то гнутые ржавые крепления.
— Кажется, раньше это был кабельный туннель, — говорит он. — Тебе повезло, что ты только поранилась, а не продырявила себя насквозь. Я и не знал про этот ход, на картах его нет. Где твои вещи?
Я озираюсь. Рюкзак валяется рядом. Гитара чуть поодаль. Виржиль тянется за ней и вдруг чертыхается.
— Что там?
— Колодец. Глубокий. Если бы ты не споткнулась — еще пара шагов и… Хотя и одного шага хватило бы.
Но я не сделала этого шага.
Я наконец сажусь и вижу, что у Виржиля с собой ничего нет, только фонарик.
— А твои вещи где?
— Надеюсь, что у Жюля. Я нашел их с Хадижой возле рю Ашерон, как раз за минуту до появления копов. Вроде им удалось сбежать.
Я помню рю Ашерон. Это довольно далеко от Пляжа. Он мог бы свалить вместе с остальными, раз уж он там оказался.
— Ты вернулся.
— Нет.
Нет? Значит, этот наш разговор тоже глюк, игра воображения?..
— Я и не собирался без тебя уходить. Давай-ка, вставай.
Он помогает мне подняться и обхватывает меня за талию, а я закидываю руку ему на шею. Обернувшись, я бросаю взгляд в колодец, куда чуть не свалилась. Он глубокий и темный, и в конце его нет света. На долю секунды я чувствую резкий запах гвоздики. Потом все проходит.
— Идем, — говорит Виржиль. — Пора наверх.
Первые несколько шагов даются мне тяжело. Но я больше не оглядываюсь.
Обратный путь оказывается долгим. Выйти той же дорогой, которой мы сюда попали, нельзя, потому что на Пляже до сих пор рыщет полиция. Мы слышали их голоса и видели отсветы фонарей.
Перед нами извиваются длинные туннели, выложенные костями и опутанные проводами, с колодцами на пути. Наконец мы добираемся до подвала заброшенного автозавода — к югу от бульвара Периферии в Монруже. Ржавая лестница выводит нас в заводской цех. Внутри все как в павильоне для съемок фильма ужасов. В полумраке громоздятся сломанные станки. С потолка свисают цепи. Пол завален шприцами, окурками и пивными банками. Вдоль одной из стен тянутся окна от пола до потолка, но стекол нет, рамы заколочены досками. Виржиль находит плохо прибитую доску, вылезает наружу, помогает мне, и мы выбираемся на заброшенную подъездную дорогу, покрытую выбоинами и трещинами. Вдоль обочины течет мутная речушка, в которой валяются покрышки и мятые тележки из супермаркетов. Дорога упирается в заводские ворота.
Всюду кучи мусора: куски затвердевшего цемента, ржавый холодильник, сломанный телевизор, выдранные с мясом автомобильные сиденья. Я подхожу к одному из сидений и опускаюсь на него. Виржиль садится рядом. Меня немного трясет, но голова больше не кружится. Свежий воздух обдает лицо приятной прохладой. Где-то вдали мерцают парижские огни.
Виржиль смотрит на часы.
— Сколько там? — спрашиваю я.
— Час ночи, — отвечает он и начинает рыться в карманах. — Куда я подевал телефон?
Надо же. По ощущениям прошло много дней, а выходит — чуть меньше часа. Но что это было? Неужели сон? Или меня так накрыло из-за таблеток? Или я слишком сильно стукнулась головой? Только одно я помню сейчас отчетливо: как стою у Эйфелевой башни и собираюсь подняться на самый верх. Я хотела убить себя, потому что не могла справиться с тоской. Это было несколько часов назад, но словно в прошлой жизни. Справлюсь ли я теперь? Знать бы.
— Виржиль, мне страшно. — Сама не ожидала, что скажу это вслух.
Он перестает тыкать в кнопки и откладывает телефон в сторону.
Наверное, сейчас спросит, чего я боюсь, а потом начнет объяснять, что на самом деле все в порядке и мои страхи иррациональны. Обычная реакция на чужие переживания. Но Виржиль грустно улыбается и говорит:
— Только психи не боятся. Мне вот страшно каждую ночь, когда я возвращаюсь домой на свой проклятый отшиб. Страшно, что кто-нибудь набьет мне морду, когда я выезжаю на работу и когда возвращаюсь. Страшно, что так и останусь на всю жизнь водилой и никогда не займусь музыкой всерьез. Страшно, что ты уедешь и я больше тебя не увижу.
Он снова берется за телефон, связывается с приятелем из таксопарка. Пока они разговаривают, он держит меня за руку и крепко ее сжимает. Мне все еще страшно, но я тоже сжимаю его руку. И наблюдаю за его лицом, пока он объясняет приятелю, где мы находимся, что это длинная история, но сейчас его подруге плохо, надо в больницу, и пусть он скорее приезжает. Наконец он вешает трубку.
Какое-то время мы просто сидим, держась за руки. Потом он тихонько начинает петь одну из тех песен, что мы играли на вечеринке, — «Му friends».
Я подставляю лицо ночному небу. Там черно. Но я вижу звезды.
Зима. Год спустя.
