Но не исключено также, что, находясь в Александровском дворце, который стал для них «позолоченной клеткой», Романовы получали какие-то обнадеживающие сигналы «с воли». Трудно сказать, от кого с большим рвением монархисты Кобылинский и Коцебу охраняли Романовых: от притаившихся черносотенцев или от революционных рабочих и солдат. Во всяком случае, Александра Федоровна полностью доверяла Кобылинскому. В конце мая 1917 г., подписавшись «старой сестрой А.», она писала хорошо известному ей офицеру А. В. Сыробоярскому: «Вы удивлены, что так вдруг откровенно пишу, но письмо не пойдет почтой, а нашего нового коменданта (Кобылинского. –
Эсеро-меньшевистский Исполком Совета, проводивший политику соглашения с Временным правительством, решил не обострять вопроса. Через несколько дней «Известия» опубликовали статью «В Царском Селе», явно направленную на успокоение общественного мнения. В статье говорилось, что режим охраны Романовых – «прочный» и что хотя солдаты и проявляют определенное беспокойство, но никто из них не уполномочивал Белянского на выступление. К тому же, утверждали «Известия», если у бывшего царя вначале зрела надежда на освобождение, то теперь у него «проглядывает сознание безысходности своего положения и покорности судьбе»[331].
Между тем разгромленные Февральской революцией и ушедшие в подполье, как тогда говорили, «приверженцы павшего строя» постепенно оживали. Один из черносотенных лидеров – Н. Марков-2-й впоследствии писал, что «за первые месяцы революции даже и помыслить было нельзя о начинании гражданской войны», что эти месяцы «ушли на восстановление порванных связей, отыскание уцелевших и не потерявших духа людей, на уяснение дальнейших способов действия. Это было время тайного сбора на костях ужасного разгрома»[332].
Надо сказать, что если поборники французского легитимизма, французские шуаны (конец XVIII – начало XIX в.), активно проявляли себя на протяжении многих лет, то «романовские шуаны» мало напоминали своих предшественников. Почти невозможно проследить пути и места их «тайного сбора». Только в белоэмигрантской мемуаристике можно почерпнуть некоторые данные о заговорах, которые плели монархисты в целях освобождения Романовых. Но при этом всегда нужно принимать во внимание стремление обанкротившихся «спасителей» задним числом приукрасить свои действия и хотя бы так реабилитировать себя в глазах белоэмигрантов-монархистов, да и в собственных глазах…
В мемуарах жены флигель-адъютанта, капитана Дена, очень близкой к Александре Федоровне Лилии Ден (в 20-х числах марта она вместе с А. А. Вырубовой была увезена из Царского Села, арестована, но вскоре освобождена), говорится, что переписка Романовых с родственниками и близкими велась через нескольких доверенных лиц[333]. Л. Ден не называет их, но некоторые все же можно установить. Секретная переписка шла, например, через бывшую фрейлину Маргариту Хитрово, работавшую в одном из царскосельских госпиталей. Позднее она писала: «Хотя все письма проходили через цензуру коменданта дворца, но революционные власти не знали имен всех корреспондентов, т. к. многие подписывались уменьшительными именами. Высочайшие письма также некоторым адресовывались на имена и прозвища, которые были мне известны, и, таким образом, ежедневно я носила туда и обратно целую серию писем…»[334]
Были и другие связники. Княгиня Кантакузен рассказывает в своих воспоминаниях, как она перевезла из Крыма, где жили родственники бывшего царя, в Царское Село большое количество писем «под подкладкой своего несессера». Ту же операцию княгиня проделала при поездке в обратном направлении, причем, по ее словам, некоторые документы и бумаги Александры Федоровны были затем отправлены в Англию специальным курьером[335]. Романовы имели даже письменную связь с увезенной из Александровского дворца и находившейся в Петропавловской крепости Анной Вырубовой. Посредником здесь был некий солдат – тюремный библиотекарь[336].
