Мы никогда еще так не перенапрягались. Обычно нужды нет; когда в дело идут световые года и эпохи, даже самое медленное падение позволяет заблаговременно разогнаться. Мы все равно не можем разогнаться выше двадцати процентов световой, иначе нас поджарит синее смещение. Обычно «Эри» язык держит во рту.
Но не в этот раз. В этот раз мы похожи на одно из праздничных украшений Хакима, висим на нити, а вокруг ураган. Если верить Шимпу, нить выдержит. Правда, есть планки погрешностей, а вот эмпирических исследований, на которые их можно прибить, маловато. Базы данных о сингулярности, угнездившейся внутри астероида, который устроился внутри плавящегося ледяного гиганта, больше походят на сказки.
И вдобавок это задача внутри задачи. Стыковка с атмосферой мира, падающего со скоростью двести километров в секунду, совершенно тривиальна по сравнению с предсказанием курса Туле внутри звезды: тяга, которую накладывает миллионная доля грамма красного гиганта на кубический сантиметр, звездные ветры, термохалинное смешивание, глубинный магнитный момент ископаемого гелия. Трудно даже сказать, что значит «внутри», когда перепад между вакуумом и распадающейся материей размазан по трем миллионам километров. В зависимости от определения мы уже можем быть внутри этой треклятой штуки.
Хаким поворачивается ко мне, когда Шимп снижает «Эриофору» все ближе к буре.
– Возможно, нам стоит разбудить их.
– Кого?
– Сандей. Измаила. Всех.
– Ты знаешь, сколько тысяч человек там упаковано?
Я-то знаю. Хаким может только предполагать, но предатель знает всех до последней души, причем даже не сверяясь с базой.
Правда, за такое никто из них меня по спине не похлопает.
– А зачем? – спрашиваю я.
Он пожимает плечами:
– Это все теория. И ты об этом знаешь. Мы все можем погибнуть уже сегодня.
– Ты хочешь их воскресить, чтобы они умерли в сознании?
– Чтобы они могли… не знаю. Сочинить стихотворение. Вырастить скульптуру. Да блин, может кто-нибудь даже решит помириться с тобой перед финалом.
– Ладно, предположим, мы их разбудили и не умерли за день. Ты только что превысил возможности системы жизнеобеспечения на три порядка величин.
Он закатывает глаза:
– Тогда мы просто всех усыпим. Ну будет всплеск CO2. Но ничего такого, с чем бы лес ни справился за пару веков.
Я слышу еле заметную дрожь в его голосе.
Хаким перепуган. Вот и все. Он перепуган и не хочет умирать в одиночестве. А я не считаюсь.
Думаю, это начало.
– Да ладно тебе, – продолжает Хаким. – По крайней мере закатим шикарную последнюю вечеринку.
– Попроси Шимпа, – предлагаю я.
Он сразу мрачнеет. Я сохраняю невозмутимость.
К тому же уверен, он все это не всерьез.
Глубины тропосферы. Сердце бури. Утесы воды и аммиака вздымаются на нашем пути: воздушные океаны разбиваются на капли, на кристаллы. Они врезаются в нашу гору со скоростью звука, тут же замерзают или каскадом падают в космос, в зависимости от настроения. Повсюду сверкают молнии, отпечатывая на стволе мозга мельком увиденные следовые образы: лица демонов и огромные когтистые лапы с чрезмерным количеством пальцев.
Почему-то палуба под моими ногами неподвижна, непоколебима предсмертной агонией этого мира. Я не могу окончательно отделаться от скептицизма; даже на якоре из двух миллионов тонн базальта и черной дыры кажется невозможным, что нас не мотает, как мошку в аэродинамической трубе.
Я вырубаю трансляцию, бойня исчезает, не оставляя после себя ничего, кроме ботов, переборок и ленты прозрачного кварца, которая смотрит на фабричный пол. Убиваю время, наблюдаю, как загружаются сборочные линии, как ремонтные дроны вынашиваются в вакууме по ту сторону иллюминатора. Даже в самом лучшем случае у нас будут повреждения. Камеры, ослепленные иглами сверхзвукового льда или пеленой кипящей кислоты. Усы антенн дальнего действия, повисшие от жара. В зависимости от поломок, возможно, понадобится целая армия для ремонта, когда мы закончим пролет. Меня почему-то утешает зрелище того, как войска Шимпа собирают сами себя.
На секунду мне кажется, что я слышу где-то далеко пронзительный визг: пробоина, декомпрессия? Но никаких сигналов тревоги. Наверное, один из скакунов разворачивался в коридоре, искал подзарядку.
Но вот писк в голове я не воображаю: Хаким звонит с мостика.
– Тебе нужно подняться сюда, – говорит он, когда я открываю канал.
– Я с другой стороны…
– Пожалуйста, – просит он и кидает трансляцию: один из носовых кластеров смотрит в небо.
На однообразном хмуром покрове появляется что-то примечательное: яркая впадина на темном небе, словно чей-то палец пытается проткнуть крышу мира. В видимом свете она незрима, ее скрывают потоки аммиака и углеводородные ураганы: но в инфракрасном она мерцает словно колеблющийся уголек.
Понятия не имею, что это такое.
Провожу воображаемую линию к концам червоточины.
– Оно находится на одной оси с нашим вектором перемещения.
– Да неужели! Думаю, червоточина… как-то это провоцирует.
От объекта идет излучение на две тысячи кельвинов.
– Значит, мы уже внутри звезды, – говорю я и надеюсь, что Хаким обрадуется таким новостям.
