– Ну сымпровизируй ты, еб твою мать! Прикажем Шимпу сделать каких-нибудь новых дронов, чтобы пойти сюда и стереть тут всех к херам! – Он кивает на дверь.
В этот раз моя рука – это не предложение. В этот раз она смыкается клещами у него на плече, резко разворачивает Хакима и грубо толкает в переборку. Шлем, отскакивая, катится по палубе. Неуклюжие перчатки пытаются со мной справиться, но силы в них нет. Глаза Хакима танцуют бешеную джигу.
– Ты не слишком основательно все продумал, – спокойно говорю я.
– Да нет времени думать основательно! Может, они пробьются через щит, может, и пытаться не будут, в смысле… – Его глаза вдруг загорелись слабой и нелепой надеждой. – А может, нас не атакуют. Готов поклясться, это так, понимаешь, они просто… они умирают. Конец света, их дом в огне, они просто ищут место, где спрятаться. Им наплевать на путь внутрь, они просто хотят убраться снаружи…
– Почему ты думаешь, что наша атмосфера для них менее смертельна, чем обстановка снаружи – для нас?
– Да им не нужно быть умными! – заорал он. – Они просто напуганы!
Пальчики еле заметного электричества мерцают и потрескивают по краям люка: зарница, похоже. Или что-то поухватистее.
Я не отпускаю Хакима:
– А что если они все-таки умные? Что если они окопались там не только из инстинкта? Что если это у них есть план, а у нас – нет, а?
Он разводит руками:
– И что еще мы можем сделать?
– Не дадим им шанса прорваться. Свалим отсюда прямо сейчас.
– Свалим…
– Уберемся с ледяного гиганта. Попытаем счастья со звездой.
Он прекращает трепыхаться, уставившись на меня, ждет коронной фразы. Я молчу, и он шепчет:
– Да ты спятил.
– Почему? Шимп сказал, что мы почти выбрались.
– Да он полтора часа назад так говорил! А мы на час опоздали к предсказанному выходу уже тогда!
– Шимп? – спрашиваю я, но для его блага, а не для блага Хакима.
– Я здесь.
– Скажем, мы максимизируем червоточину. Бросим наружу как можно больше массы, проложим самый короткий путь из звездной оболочки.
– Приливное напряжение разорвет «Эриофору» на два облака обломков примерно одинаковой массы, каждый будет центрирован…
– Так, поправка. Скажем, мы оптимизируем расстояние и смещение, чтобы максимизировать скорость без потери структурной целостности.
Даже по ожиданию я могу сказать, что у ответа будут серьезные доверительные пределы.
– «Эриофора» подвергнется прямому действию околозвездной оболочки на протяжении 1300 корсекунд, – наконец говорит он. – Плюс-минус 450.
При температуре 2300 кельвинов. Базальт плавится при 1724 кельвинах.
Но Шимп еще не закончил:
– Нам также грозит риск значительных структурных повреждений благодаря сдвигу вторичных центров масс за пределы жестких каналов перемещения.
– Мы справимся?
– Я не знаю.
Хаким всплескивает руками:
– Это почему еще? Ты же для этого создан!
– Мои модели не могут учитывать плазменное внедрение сверху или электрические явления на корпусе, – отвечает ему Шимп. – А поэтому в них не хватает по меньшей мере одной важной переменной. Вы не можете доверять моим предсказаниям.
В конце отсека люк уже сияет красным, как небо. Электричество шипит, трещит и уже пытается нас схватить.
– Делай, – неожиданно произносит Хаким.
– Мне нужен консенсус, – отвечает Шимп.
Разумеется. Шимп ориентируется на нас, мешков с мясом, когда заходит в тупик; но ища у нас мудрости, он не знает, за кем следовать, если мы не согласны друг с другом.
Хаким ждет, безумный, его глаза мечутся между мной и люком.
– Ну? – выдержав паузу, спрашивает он.
И все сходится на мне. Я сейчас могу все отменить.
– Да чего ты ждешь? Это же, блядь, твоя была идея!
Я чувствую непреодолимое желание склониться к его уху и прошептать: «Что, уебан, теперь-то я не марионетка Шимпа?». Но я сопротивляюсь и вместо этого говорю:
– Конечно. Дадим варианту шанс.
И колеса завертелись. «Эриофора» дрожит и стонет, ее крутят векторы, для которых она не была создана. Незнакомые ощущения щекочут мне подкорку, двигаются дальше, зарываются в нутро: невозможное неописуемое чувство того, что низ находится в двух местах одновременно. Один в знакомом и безопасном направлении, под ногами, под палубами, лесами, базальтом, в самом сердце корабля; но второй набирает силу, и он двигается…
Я слышу крик металла вдалеке. Слышу грохот незакрепленных объектов, врезающихся в стену. «Эриофора» дергается, заваливается на левый борт, неуклюже поворачивается на непонятной оси, растянутой на слишком много тошнотворных измерений. Что-то двигается за стеной, глубоко в камнях; я его не вижу, но чувствую притяжение, слышу треск новых линий раскола, разделяющих древний камень. С десяток алых иконок опухолями расцветают в мозгу: «Отказ подсистемы», «Нехватка хладореагента» и «Разрыв основного канала». Полупустая «груша», брошенная десятки, сотни, а то и тысячи лет назад, дрожит, практически влетает в поле зрения. Она падает вбок и скользит по переборке, захваченная чудовищным приливом.
Я стою на палубе под углом в сорок пять градусов. Кажется, меня сейчас стошнит.
