– Я готова взять вас с собой, – сказала Валка, поднимая голову. – Я не наемник. Без сьельсина эта экспедиция теряет для меня смысл.
Она умолкла, поерзала и, повернувшись вполоборота, лукаво улыбнулась, глядя на меня краем глаза:
– Будете моим ассистентом.
– То есть телохранителем, – буркнул я.
Она помрачнела, как будто на нее упала тень Гиллиама, и ее насмешливая улыбка растаяла. Я рассчитывал этим замечанием хотя бы отчасти защитить свое достоинство, но лишь ранил ее – и себя. Я отвернулся.
Валка встала и, развернувшись, подошла к дальней стене, у которой находилась экспозиция античного стекла. Без привычного жилета и короткой блузы Валка казалась маленькой, хотя была лишь немного ниже меня. Из-за расширяющихся на бедрах бриджей ее торс выглядел щуплым, как будто малейший груз мог придавить ее узкие плечи к земле.
Вид у нее был измученный.
– Что такое Актеруму? – спросила она.
Ее отражение в стеклянной витрине посмотрело на меня. Я встретился взглядом с отражением и опустил руки.
– Какие-то руины Тихих? – предположил я. – Танаран сказало, что у Актеруму они нашли координаты Эмеша. Это означает… ну, что они что-то там искали?
– Это может быть и живое существо. – Валка задумалась. – Или сьельсинская колония.
– У сьельсинов нет колоний.
Она убрала руки за спину. Ее сияющие глаза в отражении закрылись.
– Тогда корабль? Или один из кланов?
Валка пыталась отвлечься от нашей текущей ситуации. Я не знал, доводилось ли ей когда-нибудь бывать в плену. На Эмеше я настолько свыкся с тем, что она демониак и ведьма с далеких планет – с прилагающейся колдовской аурой, – что даже не задумывался о том, что ее жизнь в Демархии, если не считать случая с прачарскими террористами, была весьма комфортной. Ей не приходилось бродяжничать, скрываться от городских префектов, драться в Колоссо, не имея возможности нарушить контракт и зная при этом, что до окончания контракта тебя непременно убьют, если не случится какого-то божественного вмешательства. Она не была наемником и не сидела в плену у Вента на Фаросе, как я.
Неужели Валка, эта выкованная из адаманта и сардоникса женщина, боялась?
– С вами все хорошо? – спросил я, не вставая.
Валка вздрогнула, как будто от удивления, но не обернулась.
– Да-да. Все хорошо. Я о вас беспокоюсь…
Я наблюдал за ее отражением, а она – за мной.
– Вы столь многим пожертвовали ради мира… но все обернулось иначе.
– Переживу, – ответил я, встретившись с ней взглядом.
Мы оба замолчали, найдя утешение в нашей лжи. Я еще чувствовал слабый запах смятых цветов, оставленный Найей, и был рад, что Валка его не ощущает или не понимает, откуда он взялся. Я боялся увидеть в ее золотистых глазах осуждение, тем более несправедливое. Женщины обычно судят мужчин, выносят им приговор и приводят его в действие – пусть и не всегда своими руками.
Теперь мне кажется, что мое желание устроить переговоры со сьельсинами и заключить мир было в значительной степени мотивировано юношеским желанием произвести впечатление на Валку. Так случилось при дворе Балиана Матаро и в Калагахе. Когда мы были едва знакомы, она считала меня сначала мясником, затем – простым невеждой. Будучи родом из Демархии, она терпеть не могла любую иерархию и всех, кто был ее частью, включая меня. Она выпячивала свое пренебрежение к классам и привилегиям и презирала меня за мои. Ее предрассудки и суждения в отношении меня отчасти позволили мне осознать мои собственные предрассудки и ошибки. Не желая и не умея извиняться за то, кем я был, я всячески хотел доказать, что она просто меня не понимает.
Доказать, что я более разносторонний человек. И я стал более разносторонним.
Не поймите превратно, мира я тоже хотел, но лишь в том абстрактном смысле, в котором его хочет большинство людей. Меня привлекали сьельсины – пришлые, необычные, интересные. Я считал, что по этой причине предложил свои услуги сэру Олорину Милте и Бассандеру Лину в ту ночь, когда Уванари, Танаран и их команда разбились на Эмеше. Теперь мне кажется, что это Валка придала моим желаниям вес и смысл.
Возможно, поэтому мне так больно было слышать, как она сдается. Я не хотел улетать отсюда с пустыми руками. Может быть, дело в тех лицах, что пылали в моей памяти. Уванари и другие. А может, как я всегда утверждал, дело в том, что я в самом деле верил, что мое дело правое, как будто я – тридцатипятилетний мальчик – действительно понимал, что такое справедливость и как ее добиться.
– Вам удалось узнать, чем они тут занимаются? – сменила тему Валка.
Она наконец повернулась ко мне и прислонилась к витрине, опершись на тонкий порожек, отделявший стеклянную часть от деревянной.
– Точнее, как им все это удается? – пояснила она.
Я представил, как вокруг из тусклой дымки материализуются силуэты Кима и других нобилей. Представил баронессу Арфлер из Варадето, чернокожую леди Катерину, тонущую в чане с чернильной жидкостью. В моем воображении она и остальные женщины вылезали оттуда стройными и осанистыми, чистыми, пышущими здоровьем, с молодыми улыбками. Следом выбрался барон Ким, седые волосы которого вновь стали черными.
