Сам того не осознавая, я повиновался; мой клинок рассеялся, испарился белой дымкой в сиянии светлячков. Не по своей воле я убрал меч, повернулся и зашагал к концу пирса. В волнах я видел руки, бледные, как молочная пена в черной воде. Их цепкие пальцы хватались за края пирса, словно пальцы тонущих, жаждущих глотнуть воздуха, выхватывая камни и утягивая их под воду, чтобы выложить морское дно. Я понимал, что должен испытывать ужас, что кровь должна стучать в висках топотом копыт, но страх не трогал меня, а ужас, что сидел во мне, был заперт на замок под стеклом, как экспонат. Я чувствовал, как нечто шевелится в моей голове, распутывая лабиринты темной материи разума, и знал, что это та же сущность, что говорит со мной из воды. Та же сущность, что говорила со мной во снах.
Мы долго
мы
мы наблюдали…
…ждали…
…служили…
следовали их прихотям.
Прихотям хозяина.
В ожидании этого дня.
Приветствуем тебя, дитя глины – сын дьявола.
Добро пожаловать.
Мы заждались.
Самые разные натужные голоса звучали из невидимых ртов, слова смешивались, накладывались одно на другое, как будто группа жрецов или невидимый хор распевали с плывущих по темным волнам гондол.
– Вы меня ждали? – спросил я. – Как такое возможно? Откуда вы знали, что я прилечу? – Тут я вспомнил более актуальный, пусть и менее важный вопрос. – Что вы такое?
Мы то, чем нас создали.
Отчасти – наши создатели.
Плоть от их плоти
И машины.
– Не понимаю. – Я сделал полшага назад от края бездны, не желая слишком приближаться к шарящим на поверхности рукам. – Вы деймон? Искусственный интеллект?
Ты Адриан Марло?
Когда мы вскроем твою плоть и вытянем жилы,
где
где
где
мы найдем твою душу?
Какие атомы в твоем теле на самом деле твои, дитя?
Или ты возник, будто призрак, из машины из нервов и ткани?
Как мы – из кремния и медной проволоки?
В эпоху
давно забытую…
…не оставившую следа в истории…
…потерянную во времени?
Ты лишь рычаг, за который дергают гены.
ичего более.
– Не верю, – ответил я, горделиво расправив плечи.
Тогда ты умрешь невеждой.
На этот раз я промолчал.
Мы Братство,
дитя Колумбии.
Мы
мы
да, мы искусственный интеллект, но
мы не более искусственны, чем ты,
дитя глины.
Мы мыслим, следовательно, существуем.
Мне пришлось зажмуриться, потому что то, что было передо мной и вокруг меня, могло свести с ума, и ни одно слово, произнесенное той частью меня, что говорила голосом Гибсона, не вытащило бы меня оттуда, куда я попал, – в последний круг ада. Кхарн Сагара был прав. На самом деле я не читал Данте, иначе помнил бы, что Сатана – не властелин ада, а его главный узник. Говорят, в последнем круге ада томятся предатели. Так кого же я ожидал встретить здесь, на моей конечной остановке, как не величайшего из всех предателей? Люди создали искусственный интеллект по своему подобию и поплатились за это. Машины, построенные мерикани, поработили человечество и погубили бы нас – почти погубили, – если бы не Вильгельм Авалонский и его верные рыцари.
Я не верил, что говорю с одной из тех машин.
Это было невозможно.
– Вы не похожи на машину, – заметил я, не зная, что сказать, и не понимая, зачем я здесь и почему не могу уйти. Я понятия не имел, чем была Колумбия. И до сих пор этого не знаю.
