Я повернулся к темному властелину. Наши взгляды встретились, и он, казалось, заметил меня сквозь дождь и туман, ибо поднял меч и двинулся вперед. Стиснув зубы, я переступил через собственную голову и безжизненное тело, занося меч, чтобы сразиться.
– Почему ты не умираешь? – спросил мой противник черным, как его глаза, голосом. К моему изумлению, говорил он на моем языке.
Ответа у меня не было, и, когда я открыл рот, позади меня вспыхнул яркий свет и поглотил властелина Бледных со всем его народом. Оставшись один, я двинулся к свету, спасаясь из этого проклятого дождливого места. По обе стороны я видел себя в разных ипостасях: вот я во главе великой армии, в белых доспехах стратига, а вот я на кресте катара, мертвый. Я как будто видел миллионы ветвящихся коридоров, улиц в городе моей жизни. В одном я видел, как меня коронуют в золото и сажают на Соларианский престол рядом с рыжеволосой принцессой в фате из живых цветов. Я вновь и вновь видел ее рядом с собой, напротив себя, чувствовал ее горячее дыхание. На другом пути я был стариком в балахоне с капюшоном, сидящим на склоне увядшей вулканической горы. Одиноким. В других я снова видел свое тело – разрубленное на поле брани, поданное к столу какого-то сьельсинского вождя, и от этого меня пробирала дрожь.
Я видел лица тех, чьих имен еще не знал. Видел Эдуарда – сначала стариком, жрецом его мертвой религии, затем молодым, каким он был, когда я его знал, в декоративных очках и с искренней улыбкой. Я видел свою Кассандру фехтующей с маэсколами под красным джаддианским солнцем. Видел юного принца Александра, и Бассандера Лина, и человека, похожего на Паллино, но молодого и с двумя глазами. Видел висящее на кривом дереве тело. И Валку. Валка была везде. Мы стояли с ней под ходячими башнями Садальсууда, где на самом деле никогда не бывали. На Беренике, на Колхиде, на флагманском корабле самого императора. Ее бледное лицо освещали свечи, а со стен глядели высеченные в порфире мертвецы. Она протягивала мне какую-то серебряную вещицу. Ее золотистые глаза были полны любви и грусти – и я тоже почувствовал грусть.
Я видел алое пламя над полями Перфугиума и до сих пор пла́чу, вспоминая это.
Шагнув назад, я очутился рядом с местом, где свет искривлялся и моя жизнь как бы переломилась. Я вновь услышал слова искусственного разума:
Был сломан прежде. И сломан вновь.
Большинство ломается лишь однажды.
Обернувшись, я успел заметить наблюдающего за мной пророка Яри и нахмурился. Я был в корабельном трюме, в кубикуле. Воздух был морозным, лед похрустывал под ногами. Подойдя к ближайшим яслям, я увидел симпатичное лицо с оливковой кожей и светлыми, как звездное сияние, волосами. Это был контрабандист Деметри. Рядом с ним спала Джуно, его жена, и остальные члены его команды. Я прошел мимо чернокожего Бассема и гомункула Салтуса, мимо доктора Джуго и близнецов, чьи имена забыл, и приблизился к месту, где у бортового иллюминатора спал я сам.
Последовала зеленая вспышка – как молния, – и все ясли, кроме моих, опустели, а звезды за иллюминатором изменились.
– Мужчина должен быть либо воином, либо поэтом, – произнес знакомый хриплый голос.
Мое сердце подскочило. Я повернулся. Рядом был Тор Гибсон, зеленоглазый, в зеленом одеянии, ноздря рассечена кинжалом сэра Феликса. Это было неправильно, и сказанное им тоже было неправильно: это говорил мне Олорин, а не Гибсон. Я об этом напомнил.
– Kwatz! – Старый схоласт замахнулся на меня тростью, не резко, но достаточно сильно, чтобы напугать.
Продолжая цитировать сэра Олорина, видение проговорило:
– Мы посылаем к ним вас!
– Меня? – переспросил я. – Зачем?
Старый Тор Гибсон положил руки на латунный набалдашник трости и фыркнул изувеченной ноздрей:
– Чтобы сражаться. Зачем же еще?
– С кем сражаться? – спросил я. – Со сьельсинами?
Гибсон прошел мимо меня вдоль пустых яслей, клацая тростью по металлическому полу. Я двинулся за ним, минуя вход в кубикулу «Эуринасира», и оказался под бесконечным потолком затерянного зала в Калагахе, под огромным анаглифом, сквозь который клином пробивался одинокий луч.
– Я хочу заключить мир, – сказал я. – Я апостол, посол.
Гибсон исчез.
Остался голос, лишенный гибсоновских интонаций и теплоты. Он говорил беззвучно, слова проникали прямиком в мой мозг.
– Мы думали, вы солдат, – произнес голос. – Нам нужен солдат.
– Кто вы?
Голос, звучавший теперь отовсюду, ответил:
– Мы.
Меня отбросило назад и вверх, вдаль от света, в чернильную мглу. Меня схватили чьи-то руки, и я вдруг осознал, что нахожусь под водой. Я попробовал дышать, но нос и рот зажимала чья-то ладонь. Легкие разрывались, я отбивался от множества держащих меня рук, пока не потерял все силы и не понял, что должен утонуть. Тьма застелила все уголки моего разума, душа потухла, как пламя свечи. Я вновь услышал беззвучный голос.
– Мы должны быть, – произнес он.
