Шли дни; мы все так же утоляли голод батончиками с ароматизатором корицы, а жажду – маслянистой водой. Время текло и переливалось, как ручей через камни, боль в голове понемногу утихла, а зрение вновь обрело четкость. Без терминала, карандашей и дневника я проводил время, разглядывая найденную в кармане скорлупу. Я крутил ее перед светом, любовался ее сиянием. В нем не было искажений, бликов, а цвет был столь чистым, что заставлял исчезать даже щербины и неровности сломанных краев. Мой мозг постоянно рвался на нее посмотреть, как будто она была замочной скважиной самого восприятия, чем-то непостижимым для разума.
Наконец я вновь стал прежним, смог стоять, ходить и кричать.
Калверт больше не возвращался, и мы с Валкой долгими часами обсуждали все, что увидели и узнали. Я сомневался, что она мне верит, но необъяснимая суть обломка раковины со временем сгладила напряженность наших диалогов. Когда впечатления от встречи с Калвертом и Братством потеряли яркость, наступило отчаяние. Мы проиграли. Потеряли Танарана. Потеряли единственную связь со сьельсинами. Потеряли связь с капитаном Корво и «Мистралем», а может, вообще потеряли их. Я утратил свое место в Империи, свой дом, свой перстень, свое положение в легионах – все. Даже свой меч.
– Я не знаю, что делать! – повторил я в миллионный раз.
– А вы и не можете ничего сделать, – кисло ответила Валка; мы это уже обсуждали. – Я не могу открыть дверь, а другого выхода нет. Если бы и был, нам бы пришлось пробиваться через Земля знает сколько этажей и целую армию СОПов.
Я ходил туда-сюда; от повреждений не осталось и следа, энергичность вернулась. Я снял бинты, но рукав туники оставался порванным и покрытым кровавой коркой. Я машинально ковырял ее, меря шагами камеру.
– Но должно же быть что-то, что я могу сделать. – Я огляделся, словно в надежде обнаружить окно или какой-нибудь незаметный прежде рычаг.
– Адриан, – открыла глаза Валка.
Она сидела на полу, скрестив ноги и положив руки на колени, и наверняка перепроверяла какие-то свои воспоминания или данные. Я завидовал ее имплантатам. С их помощью можно было сбежать от реальности. Я остановился, глядя на нее, прикрыв рукой прореху на левом рукаве.
– Бывает, что никто ничего не может сделать, – произнесла Валка. – Это существо из воды сказало, что сьельсины приближаются, верно?
Я был вынужден признать, что так и было.
– Так ждите, – заключила она.
Я немного постоял молча, продолжая высматривать выход, которого не было. Наконец сдался и опустился на пол напротив Валки.
– Думаете, капитан Корво улетела? – спросил я, когда тишина стала невыносимой.
Валка ответила не сразу. Она смотрела не на меня, а на свою татуировку, туда, где линии образовывали тройную спираль на тыльной стороне ладони.
Взяв татуированную руку другой рукой, она сказала:
– Надеюсь.
– Почему?
– Потому что везде лучше, чем здесь, разве нет? На месте Отавии я бы смылась из этой системы при первой же возможности.
– Если Сагара отпустит корабль.
Валка принялась колупать заметное только ей пятно на брюках и поправила меня:
– Если Сагара отпустил корабль.
Я попытался представить, каково сейчас Корво, Паллино, Хлысту и остальным. Я подозревал, что «Мистраль» не известили о нашей судьбе, ведь человек, заставляющий гостей ждать месяцами в приемной, вряд ли обеспокоится такими мелочами. Не считая того, что передали Хлыст и компания, когда вернулись, новостей о нас на корабле не было. Они знали о Кхарне, но не о Братстве или о том, что – если верить деймону – сюда летят сьельсины.
Поймите, я уделяю этому столько внимания потому, что мы с Валкой просидели в той камере несколько месяцев, – пусть мне теперь и кажется, что они промелькнули как миг. То замкнутое пространство замкнуло и время, и память, сжало их так, что недели, казавшиеся мне в тот момент вечностью, в итоге сложились в единое воспоминание, которое я могу хранить, изучать… а могу выбросить. Постоянный негаснущий свет, покрытый лужами пол, жалкие протеиновые батончики, ужасный туалет… все это уместилось в крошечный уголок в моей голове.
Калверт получил свою минуту славы и ушел со сцены, за ним последовала и многорукая тварь. И хотя загадка Тихих и апокалиптические видения не давали мне покоя, я чувствовал, что с каждым часом эти важные дела теряют значение в моем мире. Здесь, глубоко под землей, исчезающие звезды и пламя, пожирающее тысячи планет, казались совсем далекими, как и сама война. Я перестал обращать внимание на внутренний голос, напоминавший о том, что я солдат.
– Как бы вы поступили, – спросила Валка впервые за долгое время, – если бы в Галактике был мир и вы могли заниматься всем, чем заблагорассудится?
С момента нашего заключения мы уже обсуждали подобные темы… говорили о мелочах, о нас и нашем прошлом. Я посмотрел на портрет Тора Гибсона, который царапал найденным гвоздем на мягком бетоне. Стена слева от него уже была покрыта изображениями: моих отца и матери, Криспина, Обители Дьявола. Там были и Деметри с женой, и сэр Олорин, Паллино, Джинан, Хлыст. Даже Бассандер.
