– Есть люди, которые изучают кровь, – произнесла она почти на чистом сьельсинском, но вдруг задумалась, размышляя, как объяснить концепции генетики. Знали ли сьельсины такую науку? Сложно поверить, что нет, но строить догадки было опрометчиво. – Наследственность, – нашлась Валка и, усевшись на единственный стул в камере, придвинулась как можно ближе к Танарану. – Они ученые. Хотят понять вас как себя самих. Как вы устроены, – она положила руку на грудь, – изнутри.
Танаран задумалось, приоткрыв прозрачные зубы.
– Они хотят изучить нас? Чтобы делать оружие?
– Не исключено, – ответил я, подумав о Капелле. О биологическом оружии, которое инквизиторы, как дубину, держали над головами непокорных лордов. Они настолько следовали правилам, что могли истребить десятую часть населения, чтобы преподать урок бунтарям. Я слышал подобные слухи на Эмеше, когда на улицах свирепствовала серая гниль. Поговаривали, что болезнь не была занесена с далеких планет, а выпущена Капеллой в наказание за какие-то проступки дома Матаро. Что это были за проступки, никто не знал, но слухами, как мышами, земля полнится.
Существо шумно выпустило воздух всеми четырьмя ноздрями. Насмешка? Уступка?
– Мало кто готов признать такую возможность.
– Не стану тебе лгать, – солгал я, хотя мои предыдущие слова были правдой. – Они могут так поступить. Если честно, мне самому это не нравится.
Я покосился на Валку, жалея, что научил ее языку ксенобитов. Я скрыл, что отказался поделиться своей кровью. Каким-то чудом Валка меня не выдала. Все мои прошлые прегрешения висели на мне хомутом, и я не хотел взваливать на себя лишний груз.
– Но так мы сможем попасть куда хотим и вернуть тебя домой, – объяснил я.
Танаран качнуло головой к левому плечу. Нет.
– Rajithatayu, – сказало оно и добавило на галстани: – Я не продамся вашим людям. – Существо обхватило себя руками. – Они получат часть меня, и она станет их собственностью. Я стану их собственностью.
Мне внутренне захотелось повернуться к Валке, раскинуть руки и воскликнуть: «Видите! Даже оно меня понимает!» – но кичиться было некогда. В столь сложной ситуации это лишь ослабило бы мои доводы.
– Мы можем взять твою кровь силой, – сказал я, смягчая угрозу улыбкой, забыв о том, что для ксенобитов улыбки ничего не значили. – Так ты не будешь опорочено.
Танаран снова фыркнуло всеми ноздрями.
– Опорочено, – повторило оно. «Опорочено». Выставлено в неблаговидном свете. – Veih. Нет.
Валка откашлялась:
– Это лишь капля крови. Мы выкачали куда больше, когда укладывали тебя в фугу.
– Это другое, – не согласилось Танаран. – Я уже в вашей власти. Ваш пленник. Ваше… это, – оно снова кивнуло влево, – вы продадите меня новым хозяевам.
– Мы хотим вернуть тебя старым, – возразил я.
– Мы хотим вернуть тебя домой, – поправила меня Валка, смягчив мои слова.
Ксенобит положил руку на голову, за гребнем, откуда росла жесткая, как собачья шерсть, белая грива. Его руки были удивительно похожи на человеческие – и в то же время непохожи. Пальцы слишком длинные, черные, плотно давящие на плоть когти вместо ногтей. Когда эти пальцы шевелились, иллюзия их человечности рушилась и они превращались в некое подобие паучьих лап. Мышцы под молочной плотью также крепились к костям неведомым для наших анатомов способом.
– Танаран, – нарушил я затянувшееся молчание, не отрывая взгляда от этих уродливых, дрожащих рук. – Другого выхода нет. Прости.
Мне рассказывали, что охотник способен наслаждаться одиночеством в дикой природе потому, что его уединение – единство с животными – превращает его из человека в Человека. У него наше лицо, его действия – наши действия, его рука – наша рука. Мне доводилось испытывать подобное ощущение прежде, когда я оставался наедине с Уванари в клетке под бастилией Боросево. Испытывал ли сидящий передо мной ксенобит схожее чувство? Ощущало ли это существо, что оно не Танаран, а сьельсин и что сьельсин должен драться до последнего? Однако я напомнил себе, что оно, в отличие от Уванари, не было ни воином, ни офицером.
Все было бы проще, если бы оно оставалось замороженным. Или если бы в нашем распоряжении были другие сьельсины. Кровь можно было бы получить в медике, избежав всех этих неприятных диалогов. Танаран даже не узнало бы об этом. Но наше бегство с «Бальмунга» не оставило времени на раздумья, хотя я, безусловно, мог предугадать подобное развитие событий.
– Пообещай мне, – сказал пришелец, – не рассказывать об этом моему народу.
Я притворился, что обдумываю условие. Не знаю, почему предводители Танарана могли счесть это важным, но не соглашаться на предложение у меня не было причин.
– Как пожелаешь, – сказал я после паузы.
– Почему? Какое это имеет значение? – заерзала на стуле Валка.
– Я баэтан, – ответило существо. – Я принадлежу хозяину. Своему народу. Никому больше. Я принадлежу им и храню их святое прошлое.
«Баэтан». Слово вдруг приобрело новый особый оттенок. «Баэтан». Дословно это означало «корень». Не дерева – насколько мне было известно, в сьельсинском языке даже нет понятия «дерево», – а скорее корень горы. Основание. Традиции.
