Урчащий лимузин ползет вдоль бордюра и останавливается напротив Франко. Машина кажется неуместной в такое время на Лит-уок: для свадьбы или девичника рановато, да и похоронной процессии не видать. Франко заглядывает в салон, но сквозь тонированные стекла ничего не видно. Потом опускается окно с пассажирской стороны и появляется пухлая рука, инкрустированная золотыми кольцами, а за ней – большая обритая голова.
– Залезай.
Фрэнк Бегби, так и быть, садится, тут же замечая, что Дейви «Тайрон» Пауэр[4] не так уж сильно изменился. Он всегда брился наголо, так что с годами не появилось отчетливой лысины или седины. «Ну и все такой же пиздюк жирный», – думает Бегби, когда его всасывает роскошная обивка. По приемнику негромко играет «Бог подарил тебе рок-н-ролл» в исполнении «Арджентов»[5].
– Слыхал, ты снова в городе, – говорит Тайрон, не глядя на него. – Соболезную утрате. Потерять ребенка – это хреново.
Фрэнк Бегби молчит. «Раз… два… три…» Он следит за дыхательным ритмом Тайрона. Многое можно рассказать о человеке по тому, как он дышит. Пауэр равномерно вдыхает через нос, но потом вдруг заглатывает полный рот воздуха, словно акула, вынырнувшая на поверхность за добычей. Кто-то может увидеть в этом лишь агрессию и силу, но Фрэнк Бегби отмечает слабость. Возможно, признак тревоги. Ну или просто через этот шнобель прошло до хренища много кокса.
Франко смотрит на извивающийся шнур, присоединенный к прикуривателю. Пульс учащается. «Не может быть».
– Эта зарядка, – начинает он, доставая свою мобилу, – она подойдет к моему айфону?
– Почему нет… – Тайрон смотрит на разъем. – Угу, втыкай.
– Зыко, – говорит Фрэнк, тут же понимая, что уже сто лет не употреблял это слово, и с приятным щелчком вставляет вилку в гнездо телефона; устройство вибрирует, и с краю индикатора заряда вскоре появляется красная полоска.
– Значит, художник, Фрэнк? – Тайрон поворачивается к нему, насмешливо подмигивая. – Не буду пиздеть за всю эту байду – типа я всегда знал, что в тебе это есть. Ничего такого я и близко не видел.
Фрэнк Бегби отвечает сдержанной улыбкой:
– Я тоже удивился.
– Слыхал, живешь с какой-то американской цыпой. Арт-терапевтом, – прощупывает его Тайрон.
У Франко напрягается спина. Он равномерно, медленно втягивает воздух. «Вечная история с этими говнюками. Вынюхивают слабые места». Он вспоминает, как расслаблялся живот, когда он прижимался к голой спине Мелани. «Раз… два… три…»
– А ты там же?
– Не-а, новая хата, на Грандже, – говорит Тайрон и материт медлительного водилу «мини» прямо перед собой.
Туда-то, в Грандж, они и держат путь. Тайрон сердито и нетерпеливо лавирует между машинами по дороге на юг – в зеленый район, где за громадными каменными стенами посыпанные гравием подъездные дорожки ведут к барским виллам. Останавливается он у громадного, пышущего достатком дома из песчаника. Возле гаража припарковано несколько машин, некоторые покрыты именными чехлами. Тайрон всегда фанател от тачек, вспоминает Фрэнк Бегби.
Пауэр вырубает двигатель и выдергивает разъем из телефона Франко, остановившегося на 21 % заряда, – индикатор едва добрался до зеленой зоны. Включились обои с фотографией улыбающейся Мелани – таких красивых белых зубов в Шотландии почти не увидишь.
– Симпотная, – улыбается Тайрон, отдавая телефон Франко. – Супружница?
– Угу.
– Что, так и работает арт-терапевтом?
Мелани сейчас устроилась на полставки в универ, но в основном трудится над собственными арт-проектами. Хотя это не Тайрона собачье дело.
– Угу, – говорит Фрэнк, шагая вслед за Тайроном по барской, шикарно обставленной прихожей, стены сплошь завешаны картинами. Работ Франко не узнаёт, но, судя по роскошным рамам, то, что в них вставлено, представляет немалую ценность.
– Ты должен оценить, ты ж у нас художник, Фрэнк, – говорит Тайрон с наслаждением самозваного знатока, проводя его в большую гостиную с обеденной зоной в глубине и двумя вычурными люстрами колоссальных размеров под потолком; ну и конечно, снова картины. – Одна из крупнейших частных коллекций шотландского искусства, испытавшего влияние перерафаэлитов. Вот это вот – Дэвид Скотт, а эти две – Уильям Дайс. А еще у меня вот есть два оригинала Мёрдо Мэтисона Тейта[6]. – Он широким жестом обводит целую вереницу полотен с фигурами и пейзажами на стене. – Нехило для парня с Ниддри-Мейнс!
– Я не особо врубаюсь в искусство, – пренебрежительно говорит Франко.
– Так ты ж у нас художник, чувак! Ты ж зарабатываешь на жизнь…
– Слышал «Китайскую демократию» «Ганз н’ Роузиз»?
– Чё-чё?
