Роман «Резинки», написанный в 1953 г. — одно из первых сочинений французского писателя Алена Роб-Грийе (род. 1922), считающееся ныне классическим образцом так называемого «нового романа», призванного в свое время преодолеть традиционное назначение литературы. Прикрываясь весьма занимательной детективной интригой, воссоздавая структуру детективного романа, писатель ставит и решает здесь множество творческих задач — от созидания «поэтики взгляда» до развенчания «Эдипова комплекса».
В сумерках кафе патрон расставляет столики и стулья, пепельницы, сифоны с газированной водой; шесть часов утра.
Ему не нужен свет, он даже не ведает, что творит. Еще спит. Весьма древние законы досконально управляют его жестами, спасенные на сей раз от расплывчатости человеческих намерений; каждая секунда отмечает чистое движение: шаг в сторону, стул на тридцать сантиметров, три раза тряпкой, пол-оборота направо, два шага вперед, отмечает каждая секунда — совершенная, равновеликая, без сучка без задоринки. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь. Каждая секунда в точности на своем месте.
Вскоре, к несчастью, время уже не будет господином. Окутанные расплывчатыми узорами заблуждений и сомнений, события этого дня, сколь ничтожными они бы ни были, начнут через несколько мгновений свой тяжкий труд, будут постепенно расстраивать идеальную упорядоченность, вводить исподволь то тут, то там перемену направления, перестановку, путаницу, отклонение с тем, чтобы мало-помалу свершить свое творение: день, в начале зимы, без всякого плана, направления, непостижимый и чудовищный.
Но еще слишком рано, на входной двери только-только отодвинули засов, единственный присутствующий на сцене персонаж еще не обрел собственного существования. В этот час двенадцать стульев тихо спускаются со столов из искусственного мрамора, где они провели всю ночь. И ничего более. Рука снова машинально расставляет декорации.
Когда все готово, зажигается свет…
Там стоит толстый человек, патрон, пытаясь собраться с мыслями посреди столов и стульев. Над стойкой бара висит длинное зеркало, в котором плавает болезненное отображение — патрон в своем аквариуме, зеленоватый, с расплывающимися чертами, больной печенью, брюшком.
С другой стороны, за стеклом, все тот же патрон, медленно растворяющийся в предрассветном полумраке улицы. Этот силуэт, по-видимому, и навел порядок в кафе; ему остается только исчезнуть. В зеркале колышется уже почти полностью распавшееся отражение этого призрака; а за ним все более и более зыбкая, смутная вереница теней: патрон, патрон, патрон… Грустная туманность… Патрон, утонувший в своем ореоле.
Патрон с трудом всплывает. Наудачу вылавливает несколько плавающих вокруг обрывков. Спешить ни к чему, в этот час нет большого наплыва.
Обеими руками он опирается о стол, наклонившись вперед, еще как следует не проснувшись, уставившись неизвестно куда: этот кретин Антуан с его шведской гимнастикой по утрам. И его розовым галстуком давеча, вчера. Сегодня вторник; Жаннетта придет попозже.
Странное пятнышко; что за дрянь этот мрамор, на нем все остается. Вроде бы кровь. Вчера вечером Даниэль Дюпон; в двух шагах отсюда. Какая-то темная история: грабитель ведь не стал бы заходить в освещенную комнату, он хотел его убить, это точно. Личная месть или что? В любом случае, лопух. Это было вчера. Посмотреть, что об этом в утренней газете. Ах да, Жаннетта придет попозже. Пусть купит еще… нет, завтра.
Словно для самооправдания, рассеянно проводит тряпкой по странному пятну. Раз-другой — все равно проступают какие-то непонятные разводы; а может, это просто дыры.
Надо, чтобы Жаннетта сразу же затопила печь; в этом году рано начинает холодать. Аптекарь говорит, что так всегда бывает, когда на четырнадцатое июля идет дождь; может и правда. Естественно, этот кретин Антуан, который всегда прав, хотел во что бы то ни стало доказать обратное. И аптекарь, который начинал заводиться, ему хватает четырех-пяти бокалов белого; но Антуан, он ничего не замечает. К счастью, патрон был на месте. Это было вчера. Или в воскресенье? Это было в воскресенье: Антуан был в шляпе; в этой шляпе он настоящий пройдоха! В шляпе и розовом галстуке! Постой-ка, но он и вчера был в галстуке. Нет. И потом, какая к черту разница?
Еще раз с раздражением проводит тряпкой, смахивая со стола вчерашнюю пыль. Патрон выпрямляется.
Он видит на стекле обратную сторону надписи «Меблированные комнаты», в которой вот уже семнадцать лет не хватает двух букв; семнадцать лет он собирается поставить их на место. Это было еще во времена Полины; они сказали, появившись здесь…
Впрочем, сдается только одна комната, так что в любом случае это глупо. Смотрит на настенные часы. Половина седьмого. Разбудить этого типа.
За работу, лентяй!
На этот раз он говорил почти в полный голос, с отвращением скривив губы. Патрон не в духе; не выспался.
По правде говоря, не в духе он бывает часто.
На втором этаже, в самом конце коридора, патрон стучит в дверь, ждет несколько секунд, и так как не доносится никакого ответа, стучит снова, несколько раз, посильнее. За дверью начинает звонить будильник. Застыв с поднятой правой рукой, патрон прислушивается, злобно поджидая реакцию спящего.
