- Дайте-ка взглянуть. Хороший выбор. Похвально. Только лазерное шоу при дворе Анны Иоанновны не пойдет. Это будет слишком поверхностный образ, на грани прорыва в сознание. Надо копать глубже! Вот второй мне нравится больше, корневая картина. Илья Муромец с ядерным щитом. На свинцовой кобыле. Такого надолго хватит, как вы считаете? - Протокопов обернулся к Балансирову.
Капитан уважительно выставил палец.
- Так я и думал, - вздохнул Протокопов. - Надевай, дружок, наушники. И очечки надвинь, чтобы по сторонам не глазеть.
Петру Клутычу стало не по себе.
- А уколов не будет? - пролепетал он, надеясь шуткой увериться в общей доброжелательности.
- Будет, - доктор махнул ассистенту, который уже растягивал жгут, будто удавку.
- Какая же это диспансеризация, - сообразил, наконец, Петр Клутыч.
- Никакая, - согласился тот и с неожиданной силой придержал его за плечи.
- Кулачком поработайте, - велел ассистент.
Петр Клутыч сжал кулак и попробовал замахнуться.
- Да не так, что вы делаете! Сжимайте и разжимайте. Любите подраться?
- Не люблю, - обреченно сказал Петр Клутыч.
- Напрасно, - пожурил его Балансиров, следя за иголкой, которая торкалась в пупырчатую кожу. - Драться придется. Вас ожидают жестокие бои.
- Почему? - успел спросить пленник прежде, чем его небогатые мысли свелись в подобие тонкого лучика, который быстро забегал по мерцавшему экрану, сканируя бессмысленный "снег".
- За право остаться собой, - Балансиров бросил это на ходу, направляясь к чайнику. Клиент пошел в работу. Балансиров налил себе кипятку, добавил заварки, высыпал в кружку с нарисованным зайчиком три ложки сахара с горкой.
Протокопов подсел к нему и взял печенье. Усмехнулся:
- Как настоящие доктора. Сейчас начнут ломиться, стучать, мешать, - он кивнул на дверь. Сразу и застучали; ассистент выглянул в коридор и сердито закричал на кого-то.
- Дурачки подтягиваются, - Протокопов ревматически вздохнул.
Из кресла захрипел невидимый от чайного столика Петр Клутыч.
- Илья Муромец пошел, - предположил Балансиров и отхлебнул от сладкого зайчика.
- Пока еще не пошел. Это его личное "я" откололось. И знакомится со скорбным положением дел.
- Не помрет? - на всякий случай спросил капитан.
- Да господь с вами, - Протокопов тоже налил себе чаю, отхлебнул. - Во всяком случае, не сейчас. Будет жить, если не повесится со стыда.
А Петр Клутыч смотрел передачу и впитывал информацию, от которой у него перехватывало дыхание. Сначала ему показалось, что кто-то содрал его лицо, как будто это был паричок: совершенно не больно; лицо снялось и скомкалось, словно зеленоватая маска из толстой резины. Потом невидимый распорядитель подсунул пальцы под затылочный бугор, неощутимо подвел их к орбитам и мягко вытолкнул глаза. Петр Клутыч вылетел из тела, как из демисезонного пальто, и раздвоился. Одна часть страдала, другая бесстрастно следила. Этой другой части было глубоко наплевать на все на свете и на себя - в первую очередь. Ей ничто не угрожало. Телекартинки сменяли друг друга: с одной стороны, это было похоже на стремительный калейдоскоп; с другой, если принять во внимание эффект, который мельтешение оказывало на пассивную и страдательную часть Петра Клутыча, процедура напоминала пулеметный обстрел. Скорость не позволяла запомнить увиденное, и все нарастала, пока абстрактные рисунки не слились и не сделались вспышками. Петр Клутыч не умел объяснить, как такое возможно, но с каждым всполохом его следящая составляющая кивала и равнодушно соглашалась, находя убедительными доказательства глупости Петра Клутыча, которые множились, множились и затопляли изнемогающую душу. Он не понимал, какая из двух частей - душа. Логично было решить, что душа - это наблюдатель. Однако Петр Клутыч не мог поверить, что его душе, феномену мятущемуся и животрепещущему, до фонаря та безжалостная истина, которая разворачивалась по мере мучений и просвещения рассудочной половины.
В полусне он отмечал странные события, происходившие не на экране, а в разных других местах - например, на коленях, куда вдруг впрыгнул маленький узкий цилиндр, похожий на карандаш, и тут же пропал.
Цветное мельтешение достигла пика.
"Дурак! Дурак! Дурак!" - взрывалось в мозгу Петра Клутыча.
И мозг отвечал печальным пониманием.
Но вскоре откуда-то всунулась лошадиная морда, и стало полегче.
Очень обидно.
До слез.
Ужасная, жестокая правда. От которой не скроешься, даже если прибавится мозгов. Все равно припечатали: дурак! Ты родился дураком, гражданин хороший. Ты заблуждался, глядя по сторонам и читая чужие мысли. Ты читал их неправильно.
Над тобой потешались, тобою брезговали. Тебе не давали покоя: пинали, унижали, увольняли. У тебя нет братьев по разуму, потому что у тебя нет разума. Когда ты остался один, тебя не оставили в покое, захотели украсть и отправить в ад. Эти страшные планы вынашивали чужие. Потом ты попал к своим. Тебя, доверчивого, заманили к врачу и там надругались.