Когда-то давным-давно родилась совсем не у рыжих родителей рыжая девочка. С самого раннего детства ей казалось, что она какая-то специальная. И еще ей казалось, что весь мир ее за это не любит и смеется над ней. Она хотела быть актрисой, но это было невозможно, потому что невозможно же быть актрисой с таким цветом волос и веснушками во все щеки. Однажды эта рыжая девочка увидела, как рисует художник. На бумаге, которая только что была абсолютно белой, вдруг, за несколько секунд, ниоткуда, из тонкой серебряной карандашной линии, появлялся новый мир. И тогда рыжая девочка подумала, что стать художником тоже волшебно, можно делать бумагу живой. Рыжая девочка стала рисовать, и постепенно люди стали хвалить ее за картины и рисунки. Похвалы нравились, но рисование со временем перестало приносить радость – ей стало казаться, что картины делают ее фантазии плоскими. Из трехмерных идей появлялись двухмерные вещи. И тогда эта рыжая девочка (к этому времени уже ставшая мамой рыжего мальчика), стала писать истории, и это занятие ей очень-очень понравилось. И нравится до сих пор. Надеюсь, что хотя бы некоторые истории, написанные рыжей девочкой, порадуют и вас, мои дорогие рыжие и нерыжие читатели.
Семье и друзьям спасибо за любовь
Кого они напоминали?
Наверное, Гилберта и Джорджа. Скорее всего. Ухоженные, нелепые и очень нежные.
Их присутствие гарантировало успех. Их мнение охотно принимали для публикации все известные издания, а особо острые выражения повторяли модники по салонам. Частенько их чуть сморщенные носики проваливали премьеры и разрушали самые многообещающие карьеры.
В этот раз они были не одни, они были с Бэби. Так они его представили – мы с Бэби.
Бэби был крупный, бледный, с длинными ресницами и капризными губами. Очень красивый, нарядно одетый и резиновый.
Они носили его на руках и перед каждой картиной замирали, следя за его реакцией.
Вернисаж хорошо отрекламировали. Знаменитости все прибывали. Автор работ принимал многочисленные поздравления, но внимание сегодня явно принадлежало не ему.
Сегодня занимала толпу более всего пара странных мужиков и их резиновый Бэби.
Один из них принес из коляски, оставленной недалеко от входа, соску на шелковой ленте, засунул ее малышу в рот, а ленту привязал к петлице дорогого костюмчика.
Другой громко попросил официанта, что вышел с подносом шампанского, разогреть на кухне бутылочку с питанием.
Защелкали вспышки фотокамер – появилась оперная дива, обвела взором собравшихся, разведя в стороны полные руки. Многие бросились к ней целоваться, но она энергично пошла, минуя всех, к экзотичной паре. Прикоснулась щекой к щеке одного, затем другого, потом протянула голые руки к Бэби.
– Come sta, il mio caro? Come sta, il mio tesoro?[1]
Вернулся официант с горячей бутылкой, дива ловко капнула немного молока на белую кожу у локтя, удовлетворенная, вытерла руку салфеткой, аккуратно взяла ребенка и стала осторожно его кормить.
Блондинка с открытой спиной, ведущая телевизионной программы «Мы – то, что мы едим, плюс это...», о которой говорили, что она фонтанирует при оргазме, попросила принести бананов и громко объяснила, что это единственный фрукт, не вызывающий аллергию и расстройство желудка у грудничков.
Она же попросила убрать со стола мед, детям до трех лет лучше его избегать, так что от греха подальше – пусть его здесь не будет.
Мексиканская погремушка, подаренная Бэби издателем нового модного альманаха экстремального туризма «Путеводитель По», упала на пол, несколько человек захотели побежать и вымыть ее, и даже образовалась пробка на пути в туалет.
Один из родителей нашел в специальной сумке, что была полна всяких нужных вещей для ребенка, маленькую щеточку натуральной щетины с изящной бронзовой ручкой, и автор модной оперы «Внуки Эйнштейна», талантливый композитор, аккуратно расчесал шелковые младенческие кудряшки.
Через полчаса малышу поменяли наряд с лилового на горчичный. Затем раскрыли рояль, к нему тут же присел прыткий толстяк с лысиной. Следом за ним открыл кожаный футляр молодой скрипач. Он был молод, скрипка была старой. Он дарил ей страсть, а она ему опыт. Звуки скрипки разрезали воздух на куски, а рояль обертывал их в упаковочную бумагу. Соната Франка в ля-мажоре плыла из выставочного зала на лестницу, а там расползалась по коридорам и комнатам биением огромного страдающего сердца.
Потом дива, чуть упираясь в рояль бедром, спела малышу колыбельную Гершвина.
Закончила и приложила палец к губам, чтобы никто не вздумал аплодировать.
Но малыш не спал. Родители расстроенно объяснили всем, что Бэби засыпает только в руках у их водителя. И они ничего с этим поделать не могут, так как любят ребенка больше жизни и готовы потакать его прихотям хоть до конца своих дней.
Позвонили, вызвали. Скульптор в бакенбардах и фиолетовой шляпе с высокой тульей сказал, что весь секрет этой нелепой любви заключается в необычайной привязанности мальчиков к автомобилям и всему тому, что с ними связано, а особенно у таких чувствительных деток, как Бэби.
Открылась дверь, и через весь зал прошел усталый человек с седыми висками. Ловко взял на руки малыша, уверенно и чуть небрежно перевернул на живот, и тут же свидетели, даже те, что не так низко для этого нагнулись, увидели, как фиалковые глаза ребенка закрылись.
– Спит… Спит… – зашуршало по толпе, и все перешли на шепот.
– Вот так бывает, балуешь их, балуешь, а они...
За окном стемнело, и пара заторопилась домой. Был поменян в дорогу памперс, специальными ароматическими салфетками протерты для дезинфекции ручонки. На малыша надели тончайшую кашемировую шапочку и дополнительные пуховые носки. Удалилась они в сопровождении только самых близких, что открывали двери, держали коляску, помогали нести тяжелую сумку с детской одеждой и питанием.
