Можно, конечно, все свалить на туман в голове. Я, мол, не виноват. Устал, замотался, потерял управление, и привычная линия поведения вильнула в сторону. Туда, куда я совсем не собирался.
Вот только куда девать ощущение, что как раз таки собирался? И ждал той самой случайности, которая сумеет прикинуться неизбежностью? Хотя бы на секундочку. Ощущение деватьнекуда, поэтому дальше придется действовать, исходя из того, что я неплохо кидаю яблоки… и собираюсь навязать рыцуцикам свою компанию. Прямо как советовал я-третий, лысого мантикора ему на шею. И плевать, что шея у нас с ним одна.
Я пожимаю плечами и отвечаю:
– Видимо, затем, чтобы у меня появился повод с вами поговорить. Не о яблоках, конечно. О Стрелке.
Они перекидываются взглядами. Инхо задумчиво дергает себя за мочку уха, Рур морщится, Юна постукивает пальцем по носу и колышет облаком волос.
Но первой говорит Венц:
– Пусть приходит вечером в архив. Мне, например, любопытно было бы послушать.
– Да ладно, Нишкин, ты серьезно? Это же Эф-Лучше-Всех-Имер. С ним прекрасно общается он сам, и другим в этот диалог лучше не встревать, – Рур бросает яблоко обратно мне и вытирает руку о штаны.
Красный снаряд пролетает возле моего плеча. Я бы и рад его поймать, но реакция сейчас не та. Даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть, что там с яблоком, я вопросительно смотрю на Инхо. Если он захочет уговорить свою компанию – он уговорит.
– Мишель, что думаешь? – спрашивает он Белого.
«Мишель», «Нишкин»… Концентрация сладости в воздухе растет с каждой секундой. Интересно, откуда вообще пошла эта странная традиция – выражать симпатию, коверкая имена?
– Беседы с бедствием вести не очень мудро, – гудит Белый.
Я уверен, что Павла Имберис на своих занятиях задает ему сложные вопросы исключительно ради того, чтобы послушать, как он будет укладывать ответы в эти свои стихофразочки. И я ее понимаю.
– Ю-ю? – продолжает опрос Инхо.
– Отчасти Мишель прав, но… Я готова выслушать хоть эпидемию гриппа, если она однажды заговорит. Так что и тут… попробовать можно. По-моему.
– Значит… – Инхо задумчиво щурится, снова дергает себя за ухо. Мне вдруг приходит в голову, что его глаза похожи на два кусочка янтаря, в которых застыли букашки зрачков. – Значит, двое «против» и трое «за». Если хочешь поговорить, заглядывай в архив после занятий. А если передумаешь – не заглядывай. Мы не обидимся.
– Тогда до вечера.
Подбираю невинно пострадавшее яблоко. Трогаю помятый бок. Укладываю обратно в сумку. И думаю о том, что эта затея потребует от меня немало лицедейства и выдержки.
А я так устал.
До сих пор я ни разу не заходил в архив Песочницы. Даже для того, чтобы взглянуть на бумажные книги. Тем более, что их там, насколько я знал, не так уж и много – всего десяток стеллажей. Каждая книга упрятанав стеклянный футляр, который можно отпереть только имея убедительный академический повод и ключ-код от ментора. Ни потрогать, ни полистать, ни понюхать… Так стоит ли впустую дразнить себя разглядыванием корешков?
И все же, оказывается, я напрасно так долго игнорировал это место. Тут приятная атмосфера: теплый сливочный свет, который так и тянет намазать на чуть подсохшую горбушку, а на стенах копии иллюстраций из старинных бестиариев. И даже ровные ряды поблескивающих книжных саркофагов добавляют этому помещению строгого обаяния.
Правда, вместо каких-нибудь занятных архаичных стульев —стандартные гелевые кресла. Но, по крайней мере, приятных оттенков —пыльнойтравы, терракоты и вечернего неба.
Я знаю, по крайней мере, две местные орфейни, которые пыжатся создать подобную атмосферу, а получается у них хвост от лысого мантикора.
Здесь же хочется глубоко вздохнуть – и долго не выдыхать. А ещеходить, заложив руки за спину и наблюдать за тем, как блики играют в догонялкина блестящих поверхностях.Или просто развалиться в кресле и долго молчать в потолок.
Может, я бы и занялся чем-тоэтаким, если бы не рыцуцики, которые меня уже ждут. Архив как будто чуть-чуть подсветил каждого изних изнутри. Хрупкую – ткни и сломается – Юну в грозовом облаке волос. Живую глыбу Белого, который, со своими темными глазами, смуглой кожей и каштановой копной – живой оксюморон.Торчащего углами во все стороны Рура. Инхо, такого прямого, будто его постоянно тянет вверх невидимая веревка. Литые косы Венц.
– Уютненько тут у вас, – миролюбиво начинаю я.
Поддержать беседу никто не спешит.
Я подтягиваю к себе ближайшую гелевую каплю и располагаюсь поудобнее.
– Ладно, обойдемся без предварительных ласк. У меня сложилось впечатление, что вы пытаетесь вычислить Стрелка. Правильно сложилось?
– Прежде чем отвечать, хотелось бы понять, зачем тебе этот ответ, —как и ожидалось, Инхо не спешит откровенничать.
