Рур еще раз встряхивает челкой, с каким-то странным ожесточением, и ничего не отвечает.
Некоторое время мы едем в тишине. А потом он разлепляет узкие губы и спрашивает, с видимой неохотой, как будто это я заставляю его говорить:
– Да, кстати. Чем бы ни закончилась эта ночь, я бы на твоем месте не распространялся о своей… причастности. Особенно при пиджаках. Ну, и при ребятах тоже.
– С пиджаками понятно. Но что касается Инхо и компании… Это же твое решение – побоксировать с мехимерой. Разве можно меня тут в чем-то обвинить?
– Ты меня не остановил. Для них этого будет достаточно.
– Занятно. Не очень логично, но я учту.
Мы опять молчим. Полосы света и тени продолжают разукрашивать сосредоточенное лицо Рура. Но смотреть на это не слишком интересно, и я уже собираюсь снова переключиться на созерцание ночного Мантикорьевска, когда рыцуцик вдруг спрашивает:
– А ваши эти семнадцать правил мехимерики… Тебе никогда не казалось, что они все немного смахивают на суеверия? То есть, что они больше про ритуал и магическое мышление, чем про реальную осторожность, предусмотрительность… практичность? Особенно первые три. Разве эти запреты на антропоморфный облик, агрессивный облик и любые предпосылки для внутреннего конфликта— разве они гарантируют, что… знаешь, никогда не случится никаких… накладок?
Я пожимаю плечами.
– Мне никогда не казалось. Кажется – это когда ты не уверен. А в этом случае я как раз уверен: все семнадцать правил нужны, в основном, для психологического комфорта. Призваны создавать видимость, что все продумано. Что никаких… как ты сказал, «накладок»? – не случится. Что все гладко, мило и безопасно. Хотя никто до сих пор понятия не имеет: как мехимерытам внутри себя существуют, после того, как вырастают. И почему некоторые не вырастают. А другие, хоть и очень редко, вырастают, а потом гавкаются, – я снимаю шапку и провожу ладонью по вспотевшей макушке. А потом договариваю:
– Но все-таки, для того, чтобы мехмера стала опасной, ее нужно либо написать такой, либо вывернуть. И хотя мы сейчас едем туда, где, по твоим словам, должна быть по крайней мере одна такая… мне все равно до конца не верится. Какой мехимерник станет так рисковать? И зачем? И… откуда в нашем уютном загончике взяться людям, которым интересно на это смотреть?
Брови Рура дергаются наверх:
– Внезапно! Эф_Имер…идеализирует окружающих?Но в какой-то очень парадоксальной манере. Через идеализацию – к расчеловечиванию… Видимо, так тоже можно.
Я ловлю себя на мимолетном желании все-таки подождать полчасика с доставкой его побитой тушки эскам…Терпеть не могу, когда меня вот так, в духе снисходительного всезнайства, «понимают» разные гармоники диванные.
Ответить я не успеваю, потому что мехимобиль останавливается. А пока мы выходим, желание развивать эту тему покидает меня окончательно. Пусть Рур думает, что хочет. Пусть все они «понимают» меня, как им вздумается. Какая мне разница?
Мы идем через ночную Чешую. Рур впереди, я – отстав на пару шагов. Как выяснилось, до самого места, где проводятся запретные игрища, доезжать на мехимобиле не положено. Но прогуляться по нуарному кварталу ночью мне только в удовольствие.
Серебристая подсветка красиво подчеркивает углы и плоскости, арки и дверные проемы, сложные, ломанные и вычурные геометрические формы, которые преобладают в Чешуе.
Арт-панели встречаются редко, и показывают что-то неожиданное.На одной, например, я узнаю закольцованную сцену из парсоновских «Ноонавтов».Тех самых, которых в свое время очень неохотно разрешили к показу. И которых, я думаю, как раз поэтомупосмотрели даже те, кто обычно не интересуется визновеллами. Ну а те, кто интересуется, быстренько разобрали «Ноонавтов» на цитаты, которые теперь используют для вычисления «своих». Пожалуй, лучшая судьба для визновеллы… Или наоборот – худшая? Надо будет как-нибудь подумать об этом… Но не сейчас. Сейчас интереснее рассматривать персонажей, которые попадаются навстречу.
Вот Рур едва не сталкивается с пареньком, обладателем ушейудивительной формы и размашистости. То ли крылья, то ли лепестки, по которым стекает бледный ночной свет, пару секунд сверкают перед нами – и пролетают мимо. А теперь впереди подпрыгивает корзинка, из которой выглядывают две упитанные щенячьи морды. Корзинка висит на широкой, упакованной в пуховик груди. Чьей – не успеваю разглядеть, потому что засматриваюсь уже на другую сторону улицы, где, среди веселого табунчика молодежи,кажется, мелькает кто-то в экзо-мехимере.
Скорее всего, именно кажется. Экзо-мехи встречаются очень редко, я и в Певне-то лишь однажды такую видел. А сутолока бликов и теней ночной Чешуи— самая благоприятная среда для фантазий и миражей.
Периодически я поглядываю на узкую, затянутую в бежевое пальто спину Рура, которая маячит впереди. Его руки то прячутся в карманы, то нервно из них выпрыгивают. Он ни разу не оборачивается, чтобы посмотреть, иду ли я за ним. Скорее всего, он занят тем, что пытается договориться со своим страхом.
Во всяком случае,я на его месте занимался бы именно этим.
