Матерый, бурый с подпалинами волк был виден в отблесках костра. Вожак, первый лезет на рожон. Стаю свою прокормить хочет, зачем-то подумал Петр. Пищаль в руках его дрогнула, страшно быть разодранным на куски да без Божьего благословения.
Волк вышел на свет – похож на дедова пса, только ступает иначе, сторожко. Петр зажег порох, выстрелил в третий раз. Ворог отпрыгнул, заскулил, но в кустах послышался дружный вой. Теперь защиты не сыскать.
Петр стиснул в руке саблю и, поминая Георгия, волчьего пастыря, принялся ждать – то ли звериных зубов, то ли подмоги. Обнять бы женку да погладить ее гладкий бок, прижать бы к сердцу своему Фомушку, а потом и умирать можно…
Скоро костер потух – остались одни угли, что не испугали бы даже волчонка. Песня, голодная, в несколько глоток, подступала к Петру все ближе и ближе.
И, когда в памяти своей стал раз за разом воскрешать синие женкины глаза, держа в одной руке острую саблю, в другой – нож, заслышал человечьи разговоры, а потом и братнин высокий голос и выдохнул: жизнь.
Вогулы лопотали по-своему – средь гула их слышно было «салыуй» и «пилтал»[82]. Ромаха обнимал старшего братца, даже шутил что-то про заговоренных казаков и волчьи зубы. Тут же забрал у Петра саблю и пищаль, будто братец враз сделался слабосильным после волчьей осады в несколько часов.
«Успел, успел, не оставил в беде, привел подмогу!» – громко пело внутри.
А тихонько, под ложечкой пришептывал какой-то гаденький голосок: пришел бы позже, рыдал бы да корил себя. А потом… Стал бы защитником вдовицы с малолетним сыном. Стыдные, дурные мечты. Ромаха краснел и все ж обнимал братца, раз за разом сказывал, как добрался до вогулов, как привел подмогу.
Ночевали они сытно и тепло. Молодой крепкий князек – или кто чином поменьше, в том Ромаха не разбирался, – велел накормить их олениной, икрой, вываренной в рыбьем жире, и хлебом с коричневыми сгустками крови.
Девка – длинные темные косы, лукавые губы – играла на изогнутых гуслях что-то печальное. Длиннокрылая птица, рисованная на ее руке чем-то темным, словно пыталась вылететь из чума. Петр и князек вели разговоры то ли на русском, то ли вогульском, а на Ромаху напала нежданная кручина.
Ясака взяли, сколько положено – пять сороков и дюжину соболей, бобров два сорока, белок немало.
– Тебе защита, – сказал князек и дал Петру что-то мелкое и неказистое, завернутое в кожу.
Страхолюд поклонился и поблагодарил. И лишь потом, когда зашли в лес, Ромаха выхватил у него дар – там оказался каменный волк с огромной мордой и оскаленными зубами[83].
– Лучше выкинуть.
Петр лишь усмехнулся и убрал в заплечную сумку вогульского волка.
«Не понять братца. На кой черт нужен идол, даренный нехристями? Тьфу!» – плевался Ромаха несколько верст, но молчал о том. Попробуй скажи.
Через день они встретились на том же месте с Трофимом и Афоней. Те взяли ясак у вогулов, что жили ниже по Салде, спокойно, без лихости. Ромаха вновь слушал, как Петра хвалили за смелость. О том, кто шел за подмогой один через буераки, и не вспомнили.
Тогда Ромахе открылась истина: ежели бы он заблудился да не явился вовремя к братцу, сейчас бы терзали его муки адские. Только помучался бы один раз. А так исходить завистью жгучей всю жизнь.
Если не сделает чего путного.
Сквозь плеск водицы и визг сынка, который не желал мыться в лохани, Сусанна услыхала лай псов и какой-то шум. В подворье Леонтихи банька была крохотная, покосившаяся, сколоченная на скорую руку. Но и такая в радость.
Сусанна наспех промыла волосы щелоком, потерла тело, со стыдом ощутила тоску по мужу и его жарким губам. «А вдруг вернулся», – мелькнуло в ней, но тут же погасло. Знала, так быстро не возвернется – немало юртов надобно казакам обойти.
– Встречай гостей! – Домна сама выскочила ей навстречу – нарядная, румяная, веселая.
И Фомушка тут же потянулся к ней, негодник.
Богдашка уже трескал за обе щеки – в каждой руке по пирогу, будто кто отберет. Леонтиха завела тесто и еще до рассвета принялась стряпать птах. С большого глиняного блюда пытались взлететь сорок жаворонков – по числу мучеников[84].
– Сынок, все не смолоти, – ласково сказала Домна, – с кем весну-то звать будешь?
– Непременно нужно звать!
Старая Леонтиха, в которую жаворонки будто вдохнули силы, суетилась вокруг гостей, поддакивала громогласной Домне, наливала кваса Богдашке, казалось, даже спина ее выпрямилась в честь праздника.
– Всех позовем да сами в гости сходим, – подмигнула Домна.
Во дворе отыскали шест, привязали к нему пять птичек – боле не уместилось, подняли вверх.
– Жаворонки прилетели, на голову детям сели. Повторяй, Богдашка, – велела Домна.
Сынок на Сусанниных руках только успевал крутить головешкой да показывать пальчиком на птичек, что трепетали в синем небе. Ему, впервые увидавшему такое, все было в диковину, хоть разумел еще мало. А старшему Богдашке забавы те были без надобности, он завидел у соседей двух мальчишек-ровесников и скоро, отпросившись у «матушки» – так стал он называть Домну, – убежал со двора.
